Стихи Виславы Шимборской

в переводах победителей международного конкурса переводчиков польской поэзии на русский, украинский и белорусский языки

Лесное моралите В лес он ныряет,а верней, растворяется в нем,зная весь напролет, на птичий облет,на отлет дальний и прилет ранний. Привольно ему на привязи вяза,в прохладных анфиладах,зеленых аркадах,в тиши, порошащей ушии крошащейся тут же. Всё здесь созвучно,словно в присказке детской.Между грибом и грабомпо-свойски он, по-соседски. Породы, недороды — разбирает сходу,кто с кем связан, кому чем обязан,откуда что взялось, стволами сплелось,пробилось насквозь. Знает, где пусто, где густо,кто важен, кто отважен,к чему туча над кручей,а валежник влажен. Что за козявки в травке, в овражке, в канавке,чей скок-поскок, на́ сторону, вбок,клен ли тут, паслен, роза ли, береза,только смерть здесь бубнитпрезренною прозой. Видел, как шажком, пешком,стёжки краешком,мелькнула и канулакрасота несказанная,хоть и божественная, но вполне естественная. Знает, где шпили небо пробили,а где клубней барокко,что там дрозд, а тут клёст,при сороке сорока,и что на вырубке, дай срок,станет на дыбки дубок. Ну и, понятно, потом обратно,через полянку-обманку,уж не ту, что видал спозаранку.И на́ людях только берет его зло:всяк ему нехорош, кто с похожими не схож. (Владимир Окунь)  Луковица

Чем отличается луковица.Внутренности ей не нужны.Сама из себя она луковитсядо луковеличины.   Луковиста снаружи,луковое ядро,без содроганий могла бы онаглянуть в свое нутро. В нас — чужбина и дикостьпритаились под тонкой кожицей,с исподу в нас преисподняя,анатомия несъедобная,А в луковице — луковица,Не кишки, которым неможется.Она многократно нагая,Вглубь итомуподобная. Экзистенция цельной луковицытешит создателя взор.В каждой под плотью упругойдругая луковка твердая,и далее — по порядку:третья и четвертая —центростремительной фугой,эхом, сложенным в хор. Как я понимаю, луковица —наилучшее чрево мира.Сама себе — ореолынад головой кумира.А в нас — нервы, жир и жилы,и то, что во власти клизм.И нам, увы, недоступенсовершенства идиотизм. (Елена Калявина и Александр Ситницкий)  Конец и начало После каждой войныкому-то приходитсянаводить порядок —разруха сама не исчезнет. Кто-то должен от сломарасчистить дороги,чтоб проехать моглимашины, полные трупов. Кто-то должен копатьсяв гнили и пепле,диванных пружинах,осколках стеклаи окровавленных тряпках. Кто-то долженподпереть брусьями стены,кто-то — застеклить окнаи навесить двери на петли. Это длится годамии не выглядит фотогенично,да и фотокорреспондентыуже снимают другие войны. Восстанавливать нужномосты и вокзалы.Засучив рукава,пахать до седьмого пота. Кто-то с метлой в рукахвспоминает порой, как было,кто-то ему согласноне оторванной головой кивает.Но возле них вскореначнут крутитьсяте, кому от этого скучно. Временами кто-товыкапывает из ямыпроржавевшие аргументыи относит их на помойку. Те, что знали,в чём была суть,волей-неволей уступят местотем, кто знает мало.Потом тем, кто знает ещё меньше.В конце концов — тем, кто ничего не знает. В траве, которой порослипричины и следствия,кому-то придётся лежатьс колоском в зубахи пялиться на облака. (Валерий Тихонов)  Из неосуществленной экспедиции в Гималаи Так вот они, Гималаи.Горы бегут к луне.Мгновение старта застылона распоротом небе.Пустыня туч пробита.Удар в никуда.Эхо — белая глушь.Тишина. Йети, там ниже четверг,алфавит и хлеб,и два плюс два четыре,и тает снег.Там красное яблоко,разрезанное крест-накрест. Йети, не только убийствавозможны у нас.Йети, не все слова —смертный приговор. В наших генах — надежда,дар забывания.Увидишь, как мы рожаемдетей на руинах. Мы читаем Шекспира.Мы играем на скрипке.Йети, по вечераммы зажигаем свет. Здесь — ни луна, ни земля,и замерзают слезы.О, Йети Полутвардовский,подумай, вернись! Так под стеной лавиныя обращаюсь к Йети,притопывая для согревана снегу,на вечном. (Анастасия Векшина)  Облака Описывать облакаследует очень быстро —уже через долю секундывместо прежних появятся новые. Их главное свойство —никогда не повторятьсяв образах, формах, оттенках, структурах. Не отягощенные памятью,легко парят над реальностью. В свидетели не годятся —кто куда расходятся сразу. По сравнению с облакамижизнь кажется прочной,почти неизменной и практически вечной. На фоне облаковдаже камень выглядит надежным,как брат родной,ну а они — седьмая вода на киселе. Пусть люди, если так хотят, живут,ну а потом пусть каждый умирает,им, облакам, нет дела до такихчудес и странностей. Над жизнью всей Твоейи над моей, еще не всей,плывут, торжествуя, плывут. Им всё равно, что перестанем быть.Они без нас спокойно будут плыть. (Алексей Михеев)  Натюрморт с воздушным шариком Когда умирать я стану,вместо воспоминанийпускай ко мне возвратятсядавно пропавшие вещи. Пусть в окна и в двери — сумки,зонтики, шарфы, перчатки,чтобы могла сказать я:Зачем мне все это нужно Булавки, расчески, ножик,бумажная роза, бусы,чтобы могла сказать я:Мне ничего не жалко Где бы ты ни был, ключик,не опоздай явиться,чтобы могла сказать я:Все проржавело, милый Тучей слетятся справки,свидетельства и анкеты,чтобы могла сказать я:Вот и солнце заходит Всплывите со дна речного,часы, — и ко мне в ладони,чтобы могла сказать я:Это фальшивое время И пусть отыщется шарик,подхваченный давним ветром,чтобы могла сказать я:Нет никаких детей здесь Лети-улетай в окошко,лети-улетай подальше,пускай кто-то вскрикнет: «Ух ты!» —тогда я смогу заплакать. (Софья Кобринская)  Буффо Перш мине кохання наше,потім сто і двісті літ,потім знов зійдемось разом: лицедійка й лицедій,фаворити глядачів,нас зіграють у театрі. Фарс, розбавлений куплетом,трішки танцю, повно сміху,нарис звичаїв правдивий,гук овацій. Будеш конче сміховиннийу цих ревнощах на сцені,в цій краватці. Голова напівпритомна,моє серце і корона.Серце, тріснуте до краюі корона, що спадає. Будемо стрічатись далі,розлучатись, сміх у залі,про сім гір і сім річокміркувати у печалі. І немовби бракувалосправжніх мук нам і поразок —ще словами докладемо. Потім вийдемо вклонитисьі завіса рухне вниз.Публіка подасться спати,звеселившися до сліз. Вони житимуть чудовоі приборкають кохання,тигр із рук їх буде їсти. А ми все якісь такі,в ковпаках із бубонцями,в дзвін їх варварськи заслуханібез тями. (Андрій Савинець)  Вокзал Мій неприїзд до міста N.відбувся пунктуально. Ти був попередженийневідісланим листом. І спромігся не прийтиу призначений час. Поїзд під’їхав до третього перону.Зійшло багато людей. Підходила у натовпі до виходувідсутність моєї особи. Кілька жінок поспішнозаступили менеу тій метушні. До одної підбігхтось не знайомий мені,але вона впізнала йогоодразу. Обоє обмінялисяне нашим поцілунком,під час цього зниклане моя валізка. Вокзал у місті N.добре склав іспитз об’єктивного існування. Цілість зайняла своє місце.Деталі рухалисявизначеними шляхами. Відбулося навітьдомовлене побачення. Поза радіусомнашої присутності. У втраченому раїправдоподібності. Деінде.Деінде.Як ті словенята звучать. (Ярина Сенчишин)  Радість писати Куди мчить ця звір-шована сарна звір-шованим лісом?Хіба напитися написаної води,що її мордочку відлунить, наче рима?Чому вона голову підіймає, невже щось чує?Спираючись на позичені в природи чотири ніжки,з-під моїх пальців стриже вухами.Тиша — це слово шелестить на паперіта розсуваєзгущені словом «ліс» гілки. Над білим аркушем готуються до стрибкалітери, що можуть невдало розміститися;спонукальні речення,від яких не знайти порятунку. У краплині чорнила чималомисливців із пристріляним оком,ладних збігти крутим пером донизу,оточити сарну, прицілитися. Вони забувають, що життя насправді не тут.Інші, чорним по білому, тут панують закони.Один кліп ока триватиме, скільки заманеться мені,може поділитися на маленькі вічності,вщерть повні зупиненими в польоті кулями.Незворотно, якщо така моя воля, нічого тут не трапиться.Без мого дозволу навіть листочок не впаде,жодна стеблина не зігнеться під крапкою ратички. Тож існує світ,долею якого я керую свавільно?Час, що його тримаю в ланцюгах знаків?Невпинне існування за моїм наказом? Радість писати.Вміння схоплювати.Помста смертної руки. (Наталка Бельченко)  Цыбуля Іншая справа — цыбуля.Цыбуля ня мае вантробаў.Наскрозь яна ўся — цыбулянайцыбулічнейшай пробы.Цыбульная на паверхні,цыбулістая ў сячэньні,унутр сябе цыбулямагла б глядзець безь зьдзіўленьня. У нас — крывішча і косьці,ледзьве прыкрытыя скурай,геена ў нас гігіены,лівэр і мускулатура,А ў цыбулі — цыбуля,без начыньня філейнага.На кожным узроўні — голая,да глыбі ігэтакдалейная. Цыбуля — несупярэчная,удалы цыбуля твор.Цыбулятура круга:у першай другая запёртая,а ў наступнай — чарговая,трэцяя і чацьвёртая.Матрошкападобная фуга.Рэха, што склалася ў хор. Цыбуля — вось гэта глыба!Найсьвятшая ў сьвеце сьвятая:штораз усё большым німбамсябе па слаях аплятае.У нас — тлушчы, нэрвы й жылы.Мы — тканкі. Цыбуля — прызма.І нам не сягнуць ніколідасканаласьці ідыятызму. (Марыя Мартысевіч)  Дзве малпы Брэйгеля Жахлівы мой сон перад школьным іспытам:дзве малпы ў вакне, скаваныя ланцугамі,а за імі лунае неба,і плешчацца мора. Здаю гісторыю чалавецтва.Запінаюся і мямлю. Адна малпа слухае іранічнадругая нібыта прыснула —але калі я змаўкаю,падказваеціхім дзвэнканнем ланцуга. (Алесь Емяльянаў) 

Маналог для Касандры Гэта я, Касандра.А гэта мой горад пад попелам.А гэта маё жазло і прароцкія стужкі.А гэта мая галава, поўная сумневаў. Я сапраўды трыумфую.Мая рацыя зарывам ударыла ў неба.Такое бачаць толькі прарокі,якім не вераць,толькі тыя, што кепска ўзяліся за справу,і ўсё магло здзейсніцца так хутка,што іх нібы зусім і не было. Цяпер я выразна ўспамінаю,як людзі, убачыўшы мяне, змаўкалі на паўслове.Смех абрываўся.Рукі распляталіся.Дзеці беглі да маці.Я не ведала іх ненадзейных імёнаў.А тая песенька пра зялёны лісток —яе пры мне ніхто так і не даспяваў. Я іх любіла.Але любіла звысоку.З-над жыцця.З будучыні. А там заўжды пустатаі лягчэй за ўсё ўбачыць смерць.Я шкадую, што мой голас гучаў цвёрда.Зірніце на сябе з зорак, — я крычала, —зірніце на сябе з зорак.Яны чулі і апускалі вочы. Яны жылі ў жыцці.Вялікі вецер у галаве.Лёс вырашаны.Ад нараджэння ў развітальных целах.Але была ў іх нейкая вільготная надзея,агеньчык, што насычаўся сваім мігаценнем.Яны ведалі, што такое імгненне,ох, хоць бы адно калі-небудзь,перш чым... Выйшла па-мойму.Ды толькі нічога з таго не вынікае.А гэта мая адзежка, абпаленая агнём.А гэта мая прароцкая старызна.А гэта мой перакрыўлены твар.Твар, які не ведаў, што мог быць прыўкрасным. (Ганна Янкута)