Эндорфин, адреналин и кое-что еще

Несколько признаний на тему марафонов

Когда идешь, одна ступня все время касается земли; мало того, при каждом шаге на долю секунды на земле оказываются обе ступни. Когда бежишь, ступни никогда одновременно не касаются земли, мало того, при каждом шаге на долю секунды обе оказываются в воздухе. Если бежишь час, два, три, то вдруг появляется чувство, что ты не столько бежишь, сколько летишь.

Именно так я отвечаю, когда мне задают вопросы: зачем я бегаю, и что дает мне бег на длинные дистанции, то есть участие в марафонах? Я говорю это со всей серьезностью, независимо от того, вызывает ли фрагмент о летании смех слушателя или нет.

 

Не по силам нормальному человеку

Я никогда не мечтал о том, чтобы бегать марафоны, даже не думал об этом, хотя всегда принадлежал к людям, которым спорт не чужд. Чем я только не занимался в юности. Как и все, играл в футбол, но кроме того — в волейбол, баскетбол и гандбол; с ранней весны до поздней осени каждый день азартно крутил педали гоночного велосипеда и плавал в озере Гопло, а зимой с той же страстью катался на коньках по тому же озеру у подножья Мышиной башни*.

Несколько лет до окончания школы играл в настольный теннис в спортивном клубе в родном городе Крушвице. В университете даже занимался два года дзюдо в Академическом спортивном союзе Кракова. В каждой дисциплине я довольно быстро достигал уровня немного выше среднего, но ощутимых успехов, которыми сегодня можно было бы с чистой совестью похвастаться, ни в одном из этих благородных видов спорта не добился, что, надо сказать, удивляет меня до сих пор.

Случаев начать заниматься легкой атлетикой мне представлялась масса, но для прыжков в высоту я был слишком низким, для метания ядра или диска — слишком тщедушным, а бег, даже на самые короткие дистанции, казался мне невероятно скучным, скучнее шахмат. Я обожал смотреть забеги легкоатлетов на стадионе и по телевизору, но самому идти на беговую дорожку — ни за какие сокровища. Может быть, мной руководило предубеждение, приобретенное в детстве. Дело в том, что когда мне было десять лет, я за несколько дней до олимпиады в Мексике посмотрел по телевизору документальный фильм об олимпийских играх четырехлетней давности в Токио. Фильм был построен вокруг марафонского бега. Сначала показали старт марафона, а затем главные события в других дисциплинах, но время от времени возвращались к марафону: 10-й километр, 20-й километр, 30-й километр, 40-й километр. Боксеры, борцы, гребцы, пловцы получали медали, а марафонцы все бежали и бежали по жаре, потея, задыхаясь, еле держась на ногах. Финал марафона совпадал с концом фильма. Помню, отец и дядя, которые его со мной смотрели, то и дело констатировали, что все виды спорта — человеческие, даже стрельба из лука и водное поло, но только не марафон; что марафон — это нечеловеческий вид спорта. Нормальный человек может пробежать сто метров, но не 42 километра и 195 метров, а именно столько пробежал древнегреческий воин из Марафона в Афины, чтобы поделиться с соотечественниками радостной вестью о победе и тут же умереть от нечеловеческого усилия.

 

Бежать, чтобы бежать

Причина, по которой я начал бегать, а со временем — также марафоны, была самая банальная: лишний вес. Пять лет тому назад я вернулся из Праги, где неделю жрал — тут нельзя сказать ел — свиные рульки с кнедликами и бухал — тут нельзя сказать пил — чешское пиво. Выйдя из ванной, я голышом встал на весы и не поверил своим глазам — столько я не весил еще никогда. Все еще отказываясь верить, я надел очки, проверил, не стоит ли на весах что-нибудь еще, — ничего не помогло, я весил столько же, то есть на десять с лишним килограммов больше, чем надо. А поскольку меня как раз уволили с работы, и на нехватку свободного времени жаловаться не приходилось, я решил заняться собой. А именно — начал ходить в спортзал.

Нельзя сказать, чтобы мне в спортзале не понравилось. Все упражнения, предлагаемые тренером, я делал торжественно и с энтузиазмом, тем более, что килограммы таяли. Я не боялся ни одного из тех устройств, которые можно увидеть в спортзале, кроме одного — беговой дорожки, на которую тренер заталкивал меня при каждом удобном случае. Конечно, я мог по ней маршировать, причем довольно быстро, по полчаса, но я не мог заставить себя включить ускорение, чтобы перейти с шага на бег. Впервые я сделал это только спустя месяц после начала моих тренировок. Я бежал не больше минуты, в глазах потемнело, разболелся желудок, я почувствовал, что теряю сознание, и подумал, что сейчас умру, да меня еще и стошнит. Странное дело — ничего такого не случилось. Через месяц я уже мог продержаться на дорожке 15 минут, что привело меня в довольно неожиданный восторг от себя самого.

Поскольку новая работа пока только маячила на горизонте, я уехал из города в деревню, где, увы, как можно было ожидать, не было спортзала. Оставалось только бегать. И я бегал по лесам и полям, не без удивления отмечая, что могу продержаться уже полчаса. В каком темпе я бежал и какую дистанцию преодолел, я понятия не имел. Но не это было важно. Важно было то, что я бегу, и что этот факт доставляет мне неописуемое удовольствие, даже радость. И, предупреждая то, что я напишу дальше — спустя пять лет я чувствую то самое неописуемое удовольствие, даже радость, когда бегу. Тем более, что в какой-то момент я понял смысл бега, своего, но, наверное, не только своего, а бега как такового. Бегают, чтобы бегать. Для самого бега. Впрочем, по той же причине я всю жизнь занимаюсь литературой. Не ради скрытых в ней философских, религиозных, исторических, социологических или психологических смыслов и значений, а просто ради литературы. В поэзии для меня важна сама поэзия, в беге — бег. Как в стихотворении (nomen omen) «Марафон» ушедшего несколько лет назад поэта Мариана Гжещака, моего старшего коллеги по редакции «Твурчости», автора сборника редких стихотворений о спорте «Ника, несущая свет»:

 

Пастухи, пасущие коз,из-под крыш опаленных ладонейсмотрят на солнце, пытаясь увидетьот какого куда бежит этот бег,в какое никуда.

 

 

Я смог

Через месяц джоггинга в деревне по полям и лесам, чему свидетелями были только косули и зайцы, я вернулся в Варшаву. На следующее утро я оделся и побежал в парк Агрикола. Когда я добежал до аллейки Томаша Хопфера, легендарного спортивного журналиста и пропагандиста массового бега, то увидел бегущего мне навстречу человека, который широко улыбнулся, помахал рукой и крикнул в мою сторону: «Слава олимпийцам»! Не знаю, кем был этот симпатичный мужчина, но знаю, что он — бессознательно и мимоходом — сделал из меня бегуна.

Когда я уже понял, что бег — это то, чего я искал всю жизнь и нашел только после пятидесяти, когда понял, что десять километров в день за неполный час не составляют мне никакого труда, ко мне пришла мысль принять участие в марафоне. Так и случилось. Ровно через год после того, как я пошел в спортзал, я стартовал в своем первом марафонском забеге. Перед стартом я боялся и трясся, как перед экзаменом на аттестат зрелости, но побежал; и финишировал отнюдь не последним. Когда я пересек финишную линию, то орал от радости, как ненормальный, зная, что моя жизнь никогда уже не будет прежней. Что интересно, я подготовился к тому марафону сам, как любитель, без тренера, хотя не знаю, прошло бы все так, как прошло, то есть, как по маслу, если бы не замечания и предостережения, которыми за несколько дней до старта меня снабдил мой друг Марек Заганчик, редактор журнала «Зешиты литерацке», тонкий эссеист и замечательный марафонец.

 

Нас не так уж мало

Марек в этом году готовится к своему 25-му марафону, я — к своему 10-му. Мы не единственные литераторы, бегающие на длинные дистанции. Бегает писательница Иоанна Батор, лауреат премии «Нике», которая даже писала о своем хобби в «Газете выборчей» и с которой я имел возможность поговорить о беге. Бегает поэтесса Юстина Радчинская, основательница интернет-портала «Нешуфляда», известная под псевдонимом Иола Грош. Бегают поэты разных поколений: молодой Мартин Орлинский и годящийся ему в отцы Марек Чуку; профессор Аркадиуш Моравец, историк литературы, и Куба Фролов, специалист по книжному рынку, главный редактор журнала «Нотес выдавничий». В забегах на длинные дистанции по горам, что немного не умещается у меня в голове, принимает участие профессор Кшиштоф Келер, поэт, в свое время один из главных представителей поколения «Брулиона». Также в забегах по горам, но в зимних условиях, что уж совсем не умещается у меня в голове, стартует поэтесса Малгожата Лебда. Я знаю, что бегал поэт Мариуш Гжебальский, редактор одной из лучших поэтических серий в Польше, но перестал, потому что, как он мне однажды признался, ему не хватило на это здоровья. Так что нас не так уж мало.

Да, конечно, спорт — это здоровье, но для того, чтобы им заниматься, тоже нужно здоровье. Бегать марафоны безнаказанно не получается. Марафон нельзя пробежать сходу, к нему надо серьезно готовиться. Теоретическая подготовка не доставляет хлопот. Выходит несколько журналов, посвященных бегу, любитель джоггинга найдет в них все, что ему необходимо знать об экипировке, тренировках, питании и т.п. Кроме того, много информации на эту тему можно получить из интернета и телевизионных программ. Во всех городах покрупнее есть магазины со специальной обувью, одеждой, учебниками, питанием, наконец, часами с GPS для бегунов. В Польше это сейчас очень модно. Марафоны и полумарафоны проходят почти во всех крупных городах: в Гданьске, Кракове, Познани, Лодзи, Катовице, Вроцлаве, а также в Дембно — рае польских марафонцев. В Варшаве проводятся целых два марафона в году, в том числе, прошедший впервые в 1979 году известный во всем мире Варшавский марафон, в котором участвуют спортсмены из пятидесяти стран.

 

Не на жизнь, а на смерть

Бег — это не только мода, но и бизнес, потому что экипировка для бегунов стоит не дешево. И, несмотря на это, бег остается самым дешевым видом спорта, самым доступным и демократичным. Доступным, потому что бежать можно начинать прямо от крыльца, поэтому по улицам и паркам всей страны носится столько людей. А демократичным — потому что бегать может действительно каждый, стар и млад, если только врач этого не запретит. Более того, стартуя в Варшавском марафоне или в Orlen Warsaw Marathon, я бегу вместе с лучшими польскими марафонцами, начиная с Генрика Шоста. Конечно, я могу себе представить такое стечение обстоятельств, при котором я играл бы в одном матче с лучшим польским футболистом, Робертом Левандовским, но он, несомненно, играл бы в нем в шутку, а не всерьез, — а как иначе он мог бы отнестись к матчу с моим участием. Зато, когда стреляет стартовый пистолет, все — начиная с лучшего бегуна Польши, кем бы он ни был, и заканчивая самым слабым, которым может оказаться пишущий эти слова — все бегут, что есть силы в ногах.

Неважно, что Генрик Шост бежит почти в два раза быстрее меня и борется за первое место не со мной, а с профессионалами из Кении, Эфиопии или Уганды; важно, что никто из нас не относится к этому бегу как к развлечению. Марафон — это не забава, это не раз плюнуть. Преодолевая марафонскую дистанцию, каждый из нас, как тот афинский гоплит, ведет бой не на жизнь, а на смерть — с одной стороны, с расстоянием, с другой — с собственной слабостью, со своими ограничениями.

Я бежал и полумарафоны, и десятикилометровые забеги. Много раз видел, как во время забега на 10 км люди теряют сознание, падают от усталости, у них сводит мышцы, они сходят с трассы. Что ж, в таких забегах часто участвуют «доморощенные» бегуны, которым кажется, что у них получится. На марафонском старте нет таких, которым кажется, там стартуют только те, кто знает, что из себя представляет эта дистанция и каких усилий стоит ее преодолеть.

 

Легендарная стена

Одно из, а может, и самое важно понятие, которое используют марафонцы, это т.н. «марафонская стена». Рано или поздно перед ней встает, а точнее, до нее добегает каждый. Не хочу хвастаться, но со мной этого не было ни в первом, ни во втором марафоне, она настигла меня только на третьем, зато с тройной силой. Тогда я понял, что имел в виду поэт Яцек Напюрковский, участник марафона в Нью-Йорке, отвечая на мой вопрос о том, что же это за пресловутая стена: «вдруг из твоего мозга начинает литься черная жижа и обливает все тело».

Во время одного из марафонов переживавший тяжелый кризис бегун, которого я пытался подбодрить, сказал мне, что это его первый марафон, до этого он пробежал десять полумарафонов, но только сейчас понял, что марафон — это не то же самое, что два полумарафона. Это правда, марафон начинается два раза: сначала — на старте, когда ты еще в десятитысячной толпе бегунов, когда мы все еще вместе, рядом, когда толпа рождает азарт и упоение после отсчета и выстрела; и потом, на середине дистанции, когда вдруг начинает болеть все тело, от макушки до пят, когда кроссовки, которые казались удобными, начинают тереть, когда голова кружится и не просто тошнит, а выворачивает, когда остается одна мысль — какого лешего я все еще бегу, зачем мне это надо, может, пора бросить это, вернуться домой, сходить в душ, лечь на диван, включить телевизор.

У каждого из нас — своя стена, у кого-то на 25-м, у кого-то на 30-м километре. У меня она случилась раз на 40-м километре, когда я понял, что не преодолею четырехчасового барьера. Я был уже на Свентокшиском мосту, до Национального стадиона было рукой подать, два километра с хвостиком, и тут меня охватило отчаяние, что я снова не справился, снова не пробежал его за 4 часа. Мне хотелось сойти с дистанции, и я добежал только из чувства лояльности по отношению к себе, к усилиям, которые я вложил в бег, чтобы добраться до той точки на середине Свентокшиского моста.

 

Аллейка Януша Кусоцинского

Бегать марафоны — это, если воспользоваться названием популярного во времена моей молодости романа Ирвинга Стоуна, — муки и радости. Когда я бегу, я парю, впадаю в транс, чувствую радость от того, что переживаю что-то невероятное и неописуемое, единственное в своем роде; выделяется адреналин, высвобождается эндорфин. Несмотря на усиливающуюся усталость и скуку дистанции, которая никак не кончается, мне кажется, что я мог бы бежать вечно. Тогда я чувствую себя, как лирический герой стихотворения Казимира Вежинского, озаглавленного в честь великого финского легкоатлета «Нурми»: «Мой шаг — танцевальный ход, / мой шаг — это сердца стук, / Я словно часы дыхания, / как башня в небе плыву».

Однажды я прочел признание некоего бегуна, что марафон — лучше секса. Другой утверждал, что во время бега медитирует и достигает состояния нирваны. Я не мог бы с чистой совестью и без риска показаться смешным, даже не перед читателем этой исповеди, а перед самим собой, сказать, что это так: все-таки, наверное, нет. Но сколько раз во время утренней пробежки у меня в голове начинал писаться текст, который накануне вечером я не мог начать ни за какие сокровища. Более того, утренняя пробежка располагает меня к дружелюбию по отношению к миру и людям, дает хороший настрой на весь день. Разве может быть что-то прекраснее, чем встретить в парке Агрикола, рядом со стадионом Легии, на аллейке Януша Кусоцинского или Юзефа Нойе наших старых чемпионов, Роберта Коженёвского или Богуслава Маминского? Пробежать рядом с ними, в том же темпе, сто, двести метров. Это ни с чем не сравнимое чувство. Позволю себе похвастаться, что однажды я встретил здесь Збигнева Бонека, председателя Польского футбольного союза, поравнялся с ним, но он бежал слишком медленно, так что я обогнал его и побежал дальше.

 

Другой и другие

Марафонский бег открыл мне, что я до сих пор плохо себя знал. За год или два до того, как начал сбрасывать вес, я отдыхал в Риме как раз во время марафона. Старт и финиш — у Колизея, рядом с Триумфальной аркой Константина, трасса проходила через весь Вечный город, мимо Ватикана. Я стоял у фонтана ди Треви как раз в тот момент, когда мимо пробегала ведущая группа спортсменов: сначала группа чернокожих, красивых, как скульптуры, худых и длинноногих мужчин, а затем группа таких же чернокожих, красивых, как скульптуры, худых и длинноногих женщин. Они бежали так, словно это не составляло для них никакого труда, словно бег был чем-то столь же очевидным, как дыхание. Картина не только завораживающая, но и ужасающая своей красотой. Она была для меня тогда и остается до сих пор воплощением спорта, спортивного духа, который всегда меня увлекал; чистого и бескорыстного спорта, в который мы хотим верить и верим несмотря на то, что то и дело слышим о скандалах, связанных с допингом, неизлечимой болезнью современного спорта.

Когда я спустя полчаса подошел к Пьяцца дель Пополо, то увидел толпу людей, бегущую вслед за лучшими. Эти уже бежали не так, как дышат, было заметно, что бег доставляет им болезненные ощущения, что они борются за существование, за жизнь. Я знал, что это не такие чемпионы, не профессионалы, а любители, обычные люди: чиновники, рабочие, учителя, студенты, не исключено, что среди них бежал и поэт. И эти люди вызвали у меня еще большее восхищение. Мне казалось, что они такие же, как я, похожи на меня — и в то же время совершенно другие, потому что они стартовали в марафоне, бежали, несмотря на растущую усталость, под безжалостным римским солнцем. Я думал тогда, что они лучше меня, сделаны из другой, лучшей глины, раз они способны на такое огромное, героическое усилие.

Сегодня, когда я перешел на их сторону, а значит, на сторону участников, а не зрителей, я совсем не чувствую себя лучше других. Конечно, я другой, как и все, но не лучший; другой — всего-то, но это так много. Мне удалось перейти границу, о существовании которой я знал, и которую считал непреодолимой. Может быть, мы для этого и живем, для этого уникального в своем роде, несравнимого ни с чем опыта, переживания?

 

Победа — за нами

На моем счету несколько марафонов, одни более, другие менее удачные, в том числе один, когда я преодолел заколдованный для меня барьер и пробежал дистанцию быстрее, чем за четыре часа, причем на целых пять минут. Но ведь важен не результат, во всяком случае, для меня. И не место, которое я занял. Старт в марафоне — это праздник, увенчание месяцев пробежек в любую погоду, в дождь, в мороз, в жару.

Когда участвуешь в марафоне, нельзя не заметить двух вещей: во-первых, в тот момент, когда ты кого-то обгоняешь на трассе, кто-то другой обгоняет тебя, а во-вторых — ни тот, кого я обгоняю, ни тот, кто обгоняет меня, не являются моими соперниками, противниками. Масштаб сложности, которую задает дистанция марафона, так велик, что на пути у тебя нет противников; один противник — это ты сам, и еще твое тело, в которое облечено твое сердце; и это тело тем более становится твоим, чем больше болит. Но этого не знает никто, кроме тебя, кроме того, кто сейчас бежит, кто добежал до 42-го километра и кому остаются только последние метры, ровным счетом 195. Это лучшие моменты в жизни марафонца, независимо от того, сколько времени ему потребовалось, чтобы добраться до этой отметки.

Передо мной — табличка с надписью «Финиш». Я бегу из последних сил, в глазах у меня слезы, немного — от усталости, потому что все это все-таки не по моим стареющим силам, немного — от счастья, потому что, как сказал бы маркиз де Сад, еще одно усилие — и все это, наконец, закончится, но я в последний раз беру себя «в ноги», чтобы случилось то, о чем написал Ярослав Ивашкевич в оде «На марафонский бег»: «не забудьте у финиша крикнуть, как афинский солдат: Радуйтесь, братья! Победа за нами!». Каждый, кто пробежал марафон, — победитель. Он победил себя, а ведь известно, что победить себя — самое сложное.

 Перевод Анастасии Векшиной

 

Януш Джевуцкий (р. 1958) — поэт, литературный критик, редактор отдела поэзии журнала «Твучость». Недавно выпустил две книги критики — «Подчерк» и «Состояние сосредоточения», сборник стихов «Реки Португалии» и дневник «Жизнь на бегу. О людях, местах, литературе, футболе, марафонах и прочем». Живет и работает в Варшаве.