Природа и безумие

 

I

Для тех, кто мыслит слишком пылко, самая трудная тайна мира — это то, что можно было бы назвать по-латыни: misterium vanitatis. Не тайна зла, но тайна тщетности. Не зло, к которому способна человеческая природа, но ее сила бездействия*.

«Скука, адская скука», — вздыхает интеллектуал Павел Бездека в «Каракатице» Виткация*. — «Здесь нет истинной жизни», — такой приговор вынес нашей планете Рембо. — «Пусть ваши грехи облекутся в пурпур! — говорит Ницше. — Не грехи ваши взывают о мести, но ваше ничтожество даже в грехах!».

Misterium vanitatis, подобно камню, падает на сердца интеллектуалов. Их пугает круговорот жизни и круговорот истории. Не преступления человеческой истории, а ее заурядность. Не войны, а их бессмысленность. Этот удивительнейший муравейник, каким выглядит история для слишком горячих глаз. История, которой, как представляется, правит сила посредственности, давление малых, «мелкобуржуазных» интересов.

Изменить бы это, изменить бы наконец!... Так мечтали интеллектуалы, особенно в том великом девятнадцатом веке, наследие которого оживляет нас и убивает.

 

II

Как случилось, что на высокой волне благородного у своих истоков бунта, борьбы за изменение мира, возникла бесчеловечная система?

Тоталитаризм не был создан народом. Но его создали и не те варвары и выскочки, которых можно было встретить среди его исполнителей, даже на высших уровнях иерархии. Они лишь использовали силу, высвобожденную не ими. Ведь тоталитаризм опирается на гигантский интеллектуальный проект. Бунтом народа, требовавшего хлеба, интеллектуалы воспользовались в качестве основания для осуществления своего бунта, который с тем имеет мало общего; он значительно более изощрен интеллектуально.

Тоталитаризм выводится из бунта против человеческой природы, этой «мелкобуржуазной» природы, как ее прозвали интеллектуалы.

Мы знаем это из поэзии. Рембо разбивал в щепки человеческое представление о мире и составлял из этих щепок новые композиции. Он был деспотом в области воображения. Однако, если бы он мог встать со своим молотом не перед воображением, а перед действительностью, то наверняка жалость связала бы ему руки.

Гамлет, трагический интеллектуал, немилосердно бунтующий не только против зла, но и против всей человеческой доли, против ничтожества человеческой природы, убил en passsant*Полония и вверг в безумие Офелию. Но Шекспир не был Гамлетом. Написав все свои горькие драмы, он вернулся в Стратфорд, в это жалкое захолустье, чтобы подготовить приданое дочерям. Он пылал к человеческой природе гневом столь же горячим, как гамлетовский, но его сердце оставалось навсегда связанным с этой природой, такой, какая она есть. Каким же блеском позолотил он ее в своих комедиях!

Бунт — это пламя жизни. Но он может стать и пламенем смерти, если к гневу примешивается презрение.

Тоталитарный подход родился тогда, когда интеллектуалы возжелали изменить человеческую природу, рассматривая ее лишь как предмет, лишь как объект воздействия, объект эксперимента. Что из того, что они были героями, не щадили самих себя, сгорели ради своего дела! Что из того, что вначале они искренне мечтали о свободе и невероятном счастье человека! — Они хотели повелевать природой, в их сердцах поселилось презрение. Они хотели осчастливить «человеческий материал».

 

III

Интеллектуальная изощренность тоталитарной системы, даже тогда, когда она реализуется уже вульгарными циниками, бросается в глаза и явно свидетельствует о ее генеалогии. Она функционирует не в соответствии с требованиями практической жизни, а по своей автономной логике, которая столь последовательна, какой может быть только логика безумного сознания, отрезанного от внешних стимулов; беспорядок и расточительство, господствующие в тоталитарном государстве, вызываются постоянным столкновением этой логики с действительностью. В пропаганде тоталитаризм, в общем, использует не обыкновенную ложь, а целую систему собственного языка, в котором все важнейшие понятия человеческой речи фундаментально переоценены. И даже такие частные проявления, как некоторые методы следствия и полицейского давления, поражают интеллектуальной тонкостью. Эта тонкость (весьма умно пользующаяся жестокостью) необходима тоталитаризму, ему необходим совершенный аппарат принуждения, так как тоталитарное государство основано на предпосылке, что человеческая природа не такая, какой является, что она именно такова, какой должна быть согласно тезисам доктрины; вследствие этого, большинство природных рефлексов человека мешают функционированию тоталитарной системы, а потому должны рассматриваться как преступление и искореняться. По той же самой причине тоталитарное государство не может позволить себе прислушаться к голосу общественного мнения.

Тоталитарная система — это гигантская попытка построения искусственного мира, замены естественных прав законами, вытекающими из интеллектуальной конструкции. Ее действие, испытанное нами на себе, состоит в постоянной борьбе с человеческой природой, которая не может к ней приспособиться, и с экономической реальностью, которая тоже не хочет ее слушаться.

Допустим, однако, что экономическая реальность оказалась бы, наконец, послушной, что в области экономики тоталитаризм начал бы функционировать успешно; допустим, что послушной стала бы, наконец, и человеческая природа, благодаря чему тоталитарное государство могло бы освободиться от необходимости применения террора. Что тогда?

Трудно представить себе более ужасное будущее для человечества.

 

IV

Мы познали идеал «нового человека», к которому на практике ведет тоталитаризм. Человека с полностью порабощенной душой. Топчущего все соблазны своего сердца и разума в добровольном смирении перед властью, лишенной человеческих чувств. Послушно кладущего свое тело под фундамент великих строек, которые стали самоцелью.

Почему этот идеал не имеет ничего общего с романтическим прошлым тоталитарной идеологии?

Я имею в виду интеллектуальное, а не социальное прошлое. Тоталитаризм не происходит из социального бунта. Его социальная аргументация является величайшей мистификацией нашей эпохи; он очень легко вырабатывает свой собственный слой эксплуататоров. А происходит он из очень пылкой традиции, из мечты интеллектуалов о коренном изменении человеческой истории, о «новом человеке», превосходящем то очень несовершенное существо, которое уже сколько-то там тысячелетий бродит по земле.

Так почему же тоталитаризм не только трагичен, но и мерзок? Почему такой вариант идеала новой человеческой природы, который со временем стал для него предпосылкой и целью деятельности, не только невозможно осуществить, но и сам по себе он представляет очень странную карикатуру на то сверхчеловеческое великолепие, о котором когда-то мечталось? Ведь тоталитаризм начался не с преступления.

Но он начался с безумия.

Человек, несмотря ни на что, не может иметь иной природы, кроме той, которую имеет. Если он презрел ее, если перечеркивает ее права, чтобы провести на «человеческом материале» эксперимент в соответствии с тезисами доктрины, словно хирург, стоящий над человечеством — из его сердца уходит всякое человеческое содержание, в том числе и то, что вдохновило его приступить к этой деятельности. Тогда единственным новым содержанием может стать лишь то, которым вдохновит его само выполнение этого эксперимента, сама работа над операцией. Операцией, выполняемой на «человеческом материале».

 

V

Человечество напугано тоталитаризмом, словно горбом, который вырос у него на спине, пока оно стремилось к справедливости и счастью. Однако великая мистификация нашей эпохи, — что тоталитарная система была создана по воле народа или, по меньшей мере, на благо народа, — полностью разоблачена. Если наша страна освобождается от тоталитаризма, это происходит благодаря тому, что народ гораздо последовательнее, чем интеллектуалы, встал на сторону человеческой природы против безумия, как на сторону ее «низких» желаний, таких как желание хлеба, так и на сторону высших устремлений, таких как стремление к свободе. На той же стороне стоит Монтень, слова которого подобны бургундскому вину.

Умеет ли человечество пользоваться своим опытом? Не будет ли солнце в двадцать первом веке, когда технические средства осуществления власти станут намного мощнее нынешних, всходить над землей, населенной рабами?

Что мы должны передать потомкам? Смирение перед человеческой природой, такой, какая она есть, перед ее правами и желаниями, большими и малыми, прометеевыми и буднично-смешными. Из нее произрастает зло и ширится тщета, но лишь она может быть основой для добра, и лишь она дает человеку силу для бунта против ее собственной ничтожности. От нее у нас благодать земной любви и благодать страха перед таинствами. В ней покоится для нас мера всех ценностей и оценок, даже тех, которые ее осуждают. Если перечеркнуть ее, нам останется одна лишь пустыня безумия.