Не вариться в берлинском соусе

Не вариться в берлинском соусе

Фото: East News

Петр Черкавский: Вы много лет живете в Берлине, хотя родились в Гданьске. Чувствовали ли вы с детства многокультурный характер этого города?
Магдалена Парыс: Будучи маленькой девочкой, я, конечно, понятия не имела, что мои мама и тетя закончили ту же школу, что и Гюнтер Грасс или, например, почему один из наших соседей лучше говорит по-немецки, чем по-польски. Правда, я иногда недоумевала, откуда у нас в доме взялись сгоревшая кофемолка или старая масленка, но эти маленькие загадки просто-напросто были неотъемлемой частью моего детства. В Гданьске жили мои дедушка с бабушкой и прадедушка с прабабушкой, но все равно инстинктивно я чувствовала, что — хотя мы в Гданьске далеко не первое поколение — в нашем доме когда-то жили совсем другие люди.
— Вы упомянули Грасса, писателя, который заявлял о своей большой любви к Гданьску и демонстрировал заботу о польско-немецких взаимоотношениях. Однако его высказывания под конец жизни вызывают противоречивые чувства. Каково ваше отношение к этой сложной фигуре?
— Поздние высказывания Грасса действительно могли вызывать смущение и требовали критического осмысления. Но жизнь человека не состоит только из того, что он сказал уже в старости. В конце концов, мы имеем дело с писателем знаменитой Группы 47, в которой он вместе с Генрихом Беллем, Ингеборг Бахман и многими другими закладывал основы послевоенной немецкоязычной литературы. Писателем, который за двадцать лет до революции 1968 года начал громко говорить о том, что Германия должна держать ответ за свое нацистское прошлое. Его заслуги невозможно переоценить. Я думаю, многие не помнят или не хотят помнить, что у этого человека огромные заслуги в сфере польско-немецких отношений. Сразу же возникает вопрос, у кого из западных писателей хватало смелости в 70-х (после волны рабочих забастовок) и 80-х приезжать на Побережье и открыто выражать свою солидарность с оппозицией?
Это правда, что его признание в службе в СС было сделано слишком поздно, но в определенном смысле оно также было актом огромной отваги. Ведь он мог спокойно умереть, почив на лаврах. И все же решил быть честным по отношению к себе и своим читателям. Мне кажется, сейчас его книги нужно прочесть еще раз, в совершенно новом контексте. Я уверена, их ценность вырастет. Следует помнить, что Грасс прежде всего — писатель социально ангажированный. Но, тем не менее, именно этот писатель — со своей ностальгически-философской позицией, с вечным поиском идентичности своего родного города — сильнее всего трогает меня на глубоко эмоциональном уровне. Благодаря ему я поняла смысл континуальности существования, он вернул смысл вещам, казалось бы, необратимым.
— Что именно вы имеете в виду?
— С малых лет, когда мне пришлось переехать в Щецин, а затем в Берлин, я упражнялась в тоске по Гданьску. Закрывала глаза и представляла себе дом моей бабушки или живописные улочки Вжеща. Слезы, проливаемые мною от тоски по Гданьску, доводили мою маму до отчаяния. Я действительно физически страдала, у меня все время болела голова, я не могла спать по ночам. В трамвае я садилась только с той стороны, где стоял бабушкин дом. Но которая это сторона, ведь если встать так — то эта, а вот так — противоположная? Я по-своему, по-детски, упражнялась в лояльности. Вскоре мне пришлось насовсем покинуть и Гданьск, и Польшу. И оказалось, что я скучаю уже не только по Гданьску, но и по Щецину. Я бы не хотела больше никогда в жизни так скучать. Может быть, поэтому я так часто переезжаю, чтобы слишком не привыкать? Как-то, спустя годы, я начала запоями читать именно Грасса. К сожалению, слишком поздно. Я была поражена тем, что человек, который рос в окружении другой культуры и в совершенно другие времена, может любить Гданьск так же, как я. Он — немец, я — полька, а тоска по одному и тому же городу одинаковая. Это очень важное для меня переживание, оно полностью перевернуло мои взгляды на локальность, принадлежность и т.д. Одновременно я открыла для себя Гомбровича. Долгое время я считала, что Грасс и Гомбрович писали для меня одной.
— Однако Барбара Бош, главная героиня вашего романа «Фокусник», награжденного Европейской литературной премией, родом не из Гданьска, а из Вроцлава. Почему вы выбрали именно этот город?
— Когда я создавала героиню, то сразу стало понятно, что у нее будет сложная идентичность. Вроде бы она уверенная в себе, ассимилированная, но ее корни все еще в Польше. Но я не могла связать ее судьбу с Гданьском, потому что тогда все искали бы в ней автобиографические черты, а я хотела рассказать историю, а не писать дневник. Книга, в которой я более непосредственно обращусь к своей судьбе, наверное, еще впереди. Так что мне нужно было найти какую-то альтернативу Гданьску. Я выбрала Вроцлав, потому что, несмотря на все различия, в истории этих городов есть точки соприкосновения. Таким образом, Вроцлав стал для меня невероятно близким.
— Вы уехали из Польши в Германию в возрасте 13 лет. Трудно было приспособиться к совершенно новой действительности?
— Очень. Я знаю, что в эпоху Шенгена и открытых границ этого не понять. Я сама, путешествуя недавно по странам Бенилюкса, в какой-то момент поймала себя на том, что не знаю, где нахожусь — все еще в Бельгии или уже в Голландии. В середине 80-х ситуация была диаметрально противоположной, Польшу и Германию разделял железный занавес, а с точки зрения тогдашних властей я покинула страну нелегально. Мой отъезд носил характер окончательный и бесповоротный. Мне было тем более сложно, что я входила в подростковый возраст, когда весь мир выглядит враждебным и мрачным. Мне казалось, что никто меня не понимает. К этому прибавлялся тот факт, что в Польше остался мой отец, в Гданьске — моя семья, мои подружки, вся жизнь тринадцатилетнего ребенка. У моих родителей были они сами, были я и мой брат, а мне казалось, что у меня нет никого. И пусть это прозвучит странно, но гораздо больше мне была по душе серость, облезлые стены и запах дыма из труб, чем разноцветный Берлин. Я снова скучала.
— Как вы с этим справлялись?
— В самые худшие моменты меня всегда выручали книги. В них я находила ответы, подсказки, вдохновение. Я читала все, что попадалось в руки. Если друзья жаловались мне в письмах, что им приходится обсуждать на уроках «Антека» или «Нашу клячу», то я проглатывала эти книги по собственной воле и писала по ним сочинения в стол. Помню, в то время я зачитывалась «Эмансипированными женщинами» Пруса, «Хвалой и славой» Ивашкевича, но и Сенкевич мне тоже нравился. Если бы не польские книги и польское радио, я, и правда, не знаю, как пережила бы первые месяцы в Берлине. Кроме того, меня спасла попросту молодость — я быстрее всех в семье выучила язык, нашла подруг в школе. Кто знает еще один язык — получает еще одну жизнь.
— Сегодня на страницах книг вы создаете захватывающие портреты Берлина, в котором живете тридцать лет. Что в этом городе такого, что спустя столько лет он продолжает вас вдохновлять?
— В следующих книгах, над которыми я сейчас работаю, не будет Берлина. Он утомил меня. Недавно один польский писатель, живущий на чужбине (как-то карикатурно это звучит в сегодняшней Европе, правда?) сказал, что я не могу хорошо писать о Берлине, если не живу в нем пятьдесят лет. Сказал это с ухмылкой старшего коллеги-писателя, вдобавок мужчины, но если отбросить этот шовинизм, то мне кажется, что ему случайно удалось сказать нечто универсальное. Правда, мне нет еще пятидесяти, но в Берлине я ходила в школу, окончила университет и прожила в нем почти всю юность и взрослую жизнь, и я все еще не уверена, что знаю этот город. Неправильно думать, что Берлин уже известен, освоен. Когда человек говорит мне, что знает всю подноготную Берлина, я с сомнением улыбаюсь и советую высунуть нос за пределы района, где он живет. Каждый день я узнаю об этом городе что-то новое, потому что этот город меняется каждый день.
Недавно я вызвала возмущение, когда в статье для «Газеты выборчей» отважилась написать, что Берлин воняет. Такая локальная цензура кажется мне смешной и ограничивающей. Сама я живу в мещанском районе, пользуюсь его удобствами, но знаю, что настоящее лицо города выглядит не так. В Берлине меня восхищает интенсивная, динамичная джентрификация. Бывает, что в здании, которое еще недавно стояло заброшенным, вдруг открывается самый модный клуб в городе, чем хуже развалина — тем лучше тусовка и т.п. Восторг восторгом, но и здесь не стоит преувеличивать — при всем своем колорите, Берлин на фоне таких городов, как Стамбул или Нью-Йорк — это все-таки только одна из точек на карте. Из него нужно часто уезжать, чтобы можно было в нем жить, не вариться в одном и том же берлинском соусе.
— Символом джентрификации стал в последнее время район Нойкельн.
— Слава Нойкельна вполне обоснована, но уже завтра район может стать совершенно другим. Недавно я водила по Нойкельну знакомого журналиста из Польши, мы прогуливались ночью среди веселой толпы берлинцев и туристов. Магазин с платьями за сотни евро соседствует там со швейной мастерской, которая шьет костюмы только для турок, рядом — арабский клуб, а за перекрестком — польско-немецкая книжная лавка. Между всеми этими зданиями вдруг выбегает стадо крыс. Но еще более интересный район — Кройцберг. Уже много лет это — цитадель контрастов и культурной мозаики, место, которое не теряет своей аутентичности, потому что здесь всегда так же — по-другому. С недавних пор важную позицию на карте города занимает Фридрихсхайн. Есть районы, где заправляют вьетнамцы, а есть такие, где скинхеды, есть места невозможно скучные, где раз в неделю косят газон и подстригают живые изгороди. Я живу как раз в таком. Я знаю, что уже набила оскомину, но повторю еще раз: Берлин действительно полон противоречий, здесь не знаешь, что ждет тебя за углом. В этом есть все же какая-то симпатичная последовательность: так было тридцать лет назад, так и сейчас.
— Германия сегодня приводится как пример сильной европейской демократии. Но действительно ли немцы полностью освободились от бесславного нацистского прошлого?
— Какое-то время я думала, что они полностью справились со всеми травмами. Будучи подростком, я восхищалась «воспитанием нации», которое было проведено в этой стране после 1968 года. За немецкие вины просили прощения так часто, что мне, наконец, стало это надоедать. Муж, который был на 10 лет старше меня, вспоминал, что чувствовал то же самое. В молодости я часто встречала людей, которые нашли в себе силы однозначно и открыто отрезать себя от позорного прошлого своих отцов и дедов. Именно такие люди создали прекрасные места памяти, начиная с берлинского Музея Холокоста. Спустя годы я, однако, чувствую, что на этой идиллической картинке появляется все больше царапин, и о них я должна писать. Честно говоря, не хочу, но должна, это сидит где-то во мне.
— Насколько большую роль в формировании немецкого восприятия прошлого сыграли события 1968 года?
— Беспрецедентную. В 1968 году родилась новая Германия, наступили перемены, которые отразились на культурной, общественной и бытовой жизни. До революции практически не существовало прав женщин, жена почти во всем подчинялась мужу. С 1968 года начинается как бы новая жизнь Германии, это время, предварившее дружеские контакты с Польшей. Молодые люди в 1968 году были достаточно смелы, чтобы бескомпромиссно требовать сведения счетов с прошлым страны, чтобы противостоять полиции, дать пощечину президенту Германии за то, что он принадлежал к НСДАП. Они спрашивали родителей: что вы делали во время войны? Вы можете представить себе у нас что-нибудь подобное в таком масштабе, такую готовность создания новой истории? Конечно, Германия получила травму преступления, не сравнимую ни с какой другой в истории человечества, но какова же должна была быть ее тяжесть, какова потребность в очищении и какова решительность молодого поколения, чтобы так жестко требовать суда надо всем и всеми. Бунт — это, к сожалению, также и зарождение террористической деятельности РАФ.
— Давайте поговорим немного о недавнем прошлом. Помнят ли вообще берлинцы, что еще двадцать с небольшим лет назад их город разделяла непреодолимая стена?
— Это зависит от личного опыта. Я сама в детстве очень страдала от ограничений свободы, от того, что мы жили на острове, каким был тогда Западный Берлин. Стена в определенном смысле означала конец мира. Сегодня, когда я вижу, как на месте стены играют дети, люди встречаются в кафе, а раз в году проходит Берлинале, — я просто чувствую себя счастливой. Я отлично помню ограждения, солдат с собаками, сторожевые башни. Видеть там сегодня туристов, музеи, кинотеатры — это невероятное чувство. Каждый раз, видя все это, я вспоминаю: я свободна, а значит — счастлива.
— При этом в своих книгах вы описываете последствия многочисленных ошибок, допущенных при объединении страны. Почему между восточной и западной частью все еще сохраняется такая диспропорция?
— У меня складывается впечатление, что политики неправильно обозначили свои приоритеты. Что с того, что в провинциальных городках бывшей ГДР отремонтировали дома и улицы, если люди много лет массово эмигрируют на Запад? Города на Востоке Германии вымирают по многим причинам, прежде всего — из-за низкого естественного прироста. Те, кто остался, разряжают свою фрустрацию при голосовании. Это они несут ответственность за то, что немецкая политическая сцена становится все более радикальной. Другое дело, что трудно представить себе альтернативную картину объединения. Реформы надо было провести очень быстро и на основании принципов, действующих в ФРГ. Ситуация остается далекой от идеала, но, как знать, может быть, другая власть справилась бы с этим заданием значительно хуже?
— Есть ли шанс, что пропасть между Востоком и Западом Германии будет постепенно уменьшаться?
— Конечно, мир знает только одно лекарство от таких болезней — время. Многое зависит также от политиков, но оптимизм вселяет тот факт, что среди наиболее влиятельных людей в стране оказывается все больше выходцев с Востока. Ведь в ГДР выросли и канцлер Меркель, и президент Гаук. Можно не соглашаться с их мировоззрением, но нельзя отрицать, что оба они — высокоинтеллигентные люди и эффективные политики. Однако общее отсутствие должного интереса к восточным землям со стороны значимых политиков из года в год ослабляет стремление к интеграции со стороны жителей и усиливает политический радикализм. Сами жители также усугубляют этот исторический разрыв. Не так давно я слышала историю об актрисе из Мюнхена, которая поступила в прекрасную театральную труппу в бывшей ГДР, а коллеги отвергли ее как непрошенного гостя с Запада. Конечно, это крайний случай, но такое все еще случается.
Двадцать пять лет прошло с момента падения стены, целая взрослая жизнь, а Германия все еще не срослась. Если посмотреть с этой перспективы на Польшу, то оказывается, что на фоне Германии она выглядит не так уж и плохо, правда?
— Отсюда можно сделать вывод, что дихотомия восток-запад касается не только экономики, но и человеческих взаимоотношений?
— Именно их сильнее всего. Уверяю вас, вопрос: «Из какой ты части Германии?» — в конце концов будет задан в каждом дружеском разговоре между немцами. Может быть, это звучит абсурдно, но такое разделение распространяется также и на молодое поколение. Недавно моя дочь, вернувшись из школы, спросила: «Мама, а ты, собственно, в какой Германии росла — в богатой или бедной?».
— Существуют ли подобные предрассудки на более универсальном уровне, касаются ли они, например, взаимоотношений между поляками и немцами?
— Нам предстоит еще многое сделать, а процесс преодоления барьера стереотипов и недоверия продлится еще очень долго, но все же ситуация постоянно улучшается. В том числе потому, что сегодня эмиграция — гораздо более распространенное явление, чем раньше. За границу, в частности, в Германию все чаще уезжают люди образованные, владеющие несколькими языками. Ситуация в Берлине специфична ввиду того, что поляки составляют там самое большое национальное меньшинство после турок. Поэтому естественно, что среди них есть представители всех слоев общества. Однако привыкших к культурному разнообразию берлинцев твоя национальность интересует меньше, чем образование. Если ты закончил престижный вуз и хорошо говоришь по-немецки, тебя примут с распростертыми объятиями.
— Находит ли отражение в политике этот рост доброжелательности на межчеловеческом уровне?
— Многие немецкие политики и публицисты очень положительно отзываются о польской трансформации и том направлении, которое выбрала наша страна после 1989 года. Все чаще подчеркивается роль «Солидарности» в крушении коммунизма, а также опосредованно — в падении Берлинской стены. В последние месяцы в связи с 70-й годовщиной окончания Второй мировой войны много говорилось о трагедии, которая выпала на долю поляков в этот период. В самом центре Берлина, например, долго показывали выставку, посвященную Варшавскому восстанию. Но давайте скажем честно: все это выглядит немного как прекрасный сон из другой эпохи. Сейчас все это вытеснила одна вездесущая проблема — проблема беженцев. Я думаю, что польская довольно неоднозначная позиция по этому вопросу очень негативно отразится на польско-немецких связях. Германия решает эту проблему самостоятельно, с невероятным отчаянным упорством. Это ощущается во всех сферах жизни, не только политической. В школе моих детей открывают новые классы для беженцев, ни дня не проходит без того, чтобы что-то не собирать, подвозить, помогать. Между тем польские политики используют аргумент беженцев в политических ссорах, а сами поляки массово эмигрируют и пользуются всеми благами и преимуществами Западной Европы. Немцы чувствуют себя брошенными, их недовольство и разочарование растут. С этим серьезным кризисом им приходится сталкиваться в реальности и не на шутку. Все чаще пишут о тихом умирании Европы. Это нехороший прогноз, не сулящий добра ни Польше, ни остальной Европе. Я всегда была оптимисткой, но проблема беженцев — это не сезонный кризис. Перед нами — невероятный вызов, и — хотим мы того или нет — он коснется всех европейских стран. Уже вот-вот.
— Связь с Германией подчеркивает значительная группа польских литераторов. Как вы оцениваете их усилия?
— Очень положительно. Я люблю и ценю творчество Бригиды Хельбиг, Януша Рудницкого и Лешека Освенцимского, одного из основателей берлинского Клуба неудачников. Тон немецкой литературе в последние годы задают иммигранты, я думаю, только вопрос времени, когда в этой группе появится писатель или писательница из Польши, но пишущая по-немецки.
— Интересно, как вы оцениваете позицию женщин в немецкой литературной среде. Можно ли говорить в этом случае о равноправии?
— Среди читателей литературы женщины давно обгоняют мужчин, а женщины-авторы без преград попадают в списки бестселлеров или шорт-листы самых престижных премий. Постепенная феминизация нашего сообщества становится фактом во всей Европе. Из двенадцати авторов, которых в этом году Европейский парламент наградил Европейской литературной премией, было девять женщин*. Как на этом фоне выглядит Польша — понятно. Важная премия не может быть присуждена писательнице, если на нее номинируют одних писателей-мужчин. Я знаю, что учредили специальные премии для женщин, но почему это сделали? Именно потому, что равноправия в Польше нет.
— После этих признаний мне трудно поверить, что к вашим любимым фильмам относятся мизогинические «Псы» Владислава Пасиковского.
— Я согласна, что в этом фильме к женщинам относятся как к вещам, но, к счастью, это не единственный его посыл. «Псы» открыли мне доступ к совершенно неизвестному ранее сообществу. Эта реальность «самцов» привлекла меня, девочку-подростка из хорошей семьи, своей выразительностью и простотой. Достаточно сказать кому-то: «Вали отсюда, сука!» — и все понятно. Для истории, описанной мной в «Фокуснике», как раз этот способ выражаться очень пригодился, но ведь это только форма подачи, не более того. Мир «Псов» кажется мне достойным внимания еще по одной причине: он находится на грани распада. Сегодня мужчины часто весьма чувствительны и раздражены, сами спешат занять защитную позицию. Носом чуют перемены и заблаговременно впадают в истерику. Известный польский журналист сказал мне недавно на полном серьезе: «Я завидую, что ты женщина. Благодаря этому тебе легче в жизни». Удивительно слышать такое в стране, где, не считая немногочисленных исключений, главную роль играют писатели-мужчины, а женщина, избранная главой правительства, докладывает председателю партии о выполненном задании. Кажется, что это только слова, шутка, но они отражают то, что в Польше так ужасающе распространено: отсутствие уважения к женщине. Звучит банально, но чувствуется в каждой сфере жизни. Это принятие женщиной подчиненной роли поденщицы: обед, работа, муж, дети, а муж пускай лежит. Вы заметили, что почти в каждом польском доме мужчина лежит? Может лежать — и лежит, пришел с работы — и лежит, зарабатывает — и потому лежит. Даже в Западной Германии, где путь к равноправию не был устлан розами, я не видела, чтобы мужчины лежали настолько массово. Пусть это лежание будет синонимом польского мужчины вообще. Знаете, кто обратил мое внимание на это? Знакомый поляк из Берлина, юрист. Он сказал, что в Польше не может на это смотреть, и что если бы он так лежал в Берлине, жена, наверное, раз и навсегда вынесла бы его из дома вместе с кроватью.
— Ваши книги, в основном, благодаря их прозрачному, точному повествованию, кажутся чуть ли не готовыми сценариями для фильмов. Значит ли это, что во время работы вы черпаете вдохновение в кино?
— Процесс создания, к сожалению, так меня поглощает, что на это не остается времени. Мне гораздо проще в таких случаях посмотреть сериал, например, House of cards, или послушать классику детективного жанра в форме аудиокниги — так я лучше всего отдыхаю.
— И так же трудно найти время для чтения?
— Как раз это занятие всегда будет для меня свято. Я могу не выполнить обязательств перед своими издателями и не сдать книгу в срок, лишь бы не нарушать своих читательских привычек. Больше всего я люблю возвращаться к классикам: Толстому, Манну или Ивашкевичу. Меня продолжают вдохновлять также Карл Краусс и Тухольский. Больше всего я люблю тексты, в которых они иронично доказывают, что практически все современные конфликты возникли при участии прессы или других СМИ. Отголоски этой точки зрения, несомненно, можно найти в «Фокуснике». Мне нравится также современное польское разнообразие жанров, я читаю даже тогда, когда желания нет — потому что меня часто просят написать короткую рецензию на обложку. Я обожаю польских писательниц, их энергию, любовь к жизни, свежесть; я имею в виду Ольгу Токарчук, Сильвию Хутник, Гражину Плебанек, Магдалену Гжебалковскую, Виолетту Гжегожевскую, Ингу Ивасюв, Катажину Бонду. Это удивительно, сколько в Польше креативных, прекрасных писательниц, и каких разных! И все время появляются новые…
— Я слышал, вы когда-то хотели стать археологом. Эти интересы отразились как-то на том, что вы пишете?
— Да, я два года училась на археолога. Мне кажется, что учеба дала мне скрупулезность и просто маниакальную внимательность к деталям. Например, сейчас я пишу книгу, которая, в сущности, не должна была требовать от меня никаких дополнительных разысканий. Однако недавно я все-таки достала докторскую диссертацию о Щецине, где будет развиваться действие романа. Я собиралась ее только пролистать, но, естественно, разошлась и теперь дочитаю до конца. Неважно, что я, скорее всего, не использую ни предложения из нее — благодаря этому чтению у меня появится уверенность, что я хорошо готова к теме, а это значительно облегчит сам процесс написания.
— В ваших романах еще много отсылок к вашим увлечениям. Это правда, что вы — как один из героев вашей дебютной книги «Туннель» — поклонница Элвиса Пресли?
— Да! Первый плакат, который появился у меня на стене — как раз плакат известного концерта Элвиса 1968 года. Это было в восьмидесятых, мне было не больше восьми лет, и у меня странные мурашки пробегали по коже от вида этого брюнета в черном кожаном костюме. Потом было время Билли Айдола, Кейт Буш, «Депеш Мод», но Элвис все равно многие годы оставался для меня кем-то очень важным. Его музыка сопутствовала мне в самые трудные моменты жизни. Первое, что я купила, приехав в Германию, — это его альбом «G.I. Blues». Я была тогда в ужасном настроении, а его песни были такие светлые и радостные… Нельзя сказать, что я до сих пор с утра до вечера слушаю Элвиса, но Пресли для меня — это своего рода Богоявление, глоток энергии. Мне достаточно послушать концертное исполнение его песни «If I Can Dream», чтобы вдруг наполниться такой силой, что я без проблем заканчиваю сцену, с которой мучилась неделями. Думаю, Элвис не раз еще появится в моих книгах. В нем есть какая-то невероятно близкая мне творческая правда.
— Инспектор Ковальский — это тип сурового мужчины, который, однако, удивляет нас трогательной привязанностью к своей собаке. Почему вы решили именно таким образом показать натуру своего героя?
— Не знаю. Это был незапланированный прием. В один прекрасный день в процессе работы над книгой появилась собака Бабси, и стало понятно, что она останется. Многие элементы приходят ко мне непонятно откуда. Я давно уже перестала об этом думать. То же самое с темами — я и их редко когда выбираю сознательно. Они приходят и хотят быть описанными, а я — только медиум, который перелагает их на бумагу. Иногда все начинается с имени, которое меня завораживает, иногда — с прочитанной статьи. Иногда что-то пишется само собой. Я не вполне контролирую это, труднее всего мне писать по заказу. Я чувствую себя как в корсете и вдруг чувствую, что мне нечего сказать.
— Под конец я хотел бы обратиться к финалу «Фокусника». Вы долго намекаете, что в книге будет хеппи-энд, а в последний момент иронически ставите его под вопрос. Откуда эта склонность к игре с читателем?
— Если бы меня попросили описать свое авторское кредо одним предложением, то я бы сказала, что ненавижу шаблоны и быстро начинаю скучать. Помню, будучи молоденькой девушкой, я сидела в гостях у одной из своих старших подруг и спросила ее робко, могу ли я в своем тексте использовать какой-то нетипичный ход. И услышала в ответ: «Писатель может все». Я очень благодарна ей за это.
— Чего вы боитесь как писатель?
— Самой себя. Я чрезвычайно критически отношусь к тому, что делаю. И, как я уже сказала, быстро начинаю скучать, что еще больше затрудняет работу. Тексты я редактирую бесконечно, а когда уже наконец все вычищу, то сражаюсь за них, как львица, и не разрешаю ничего менять. Иногда боюсь и своих собственных идей. Бывает, что темы, за которые я берусь, — «неудобные» и касаются событий, которые все в Германии предпочли бы замолчать. Когда я начала работать над той книгой, которую пишу сейчас, даже мой муж — довольно суровый тип, может, в чем-то прототип комиссара Ковальского из «Фокусника» — сказал, что на этот раз я все-таки переборщила, и писать об этом небезопасно. В такие моменты я чувствую страх и одновременно автотерапевтическое желание немедленно этот страх преодолеть. Во время работы я иногда чувствую себя девочкой-подростком, которая, затаив дыхание, переходит в Берлине границу между Восточной и Западной Германией. Я не обязана была этого делать, но мне хотелось самой себе доказать, что я ни капли не боюсь гэдээровских пограничников. Я люблю меряться силами сама с собой, провоцировать, ставить перед собой сложные задачи. Неплохо также, когда кто-то скажет мне со стороны, что я не справлюсь.
Знаете что? Когда я думаю о том, что я тут наговорила, то вижу сплошные противоречия — сразу видно, что я из Берлина.