ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Юбилейные торжества в Санкт-Петербурге напомнили мне остроту, которую я впервые услышал еще в школе: "Что самое интересное в Ленинграде? - Ну, конечно, Петербург". Обмен подобными остротами был у нас не только обычным откликом на "социалистическую" действительность и своеобразным актом неповиновения - был он и ответом на абсурд официальной версии истории. А говорить было о чем, если у бабушки моей жены, родившейся в Петербурге в конце XIX века и учившейся там в гимназии, в графе "Место рождения" удостоверения личности было написано "Ленинград (СССР)". "Какой Ленинград? Какой Ленинград?" - беспомощно спрашивала она каждый раз и строго-настрого предупредила, чтобы в некрологе ее место рождения было указано правильно. Это, однако, не вышло: бдительная цензура 70-х не допустила публикации такого сообщения, вероятно, подрывающего военно-политические союзы и извечную польско-советскую дружбу. Так и вышло, что бабушка родилась там, где никоим образом родиться не могла.

Но значит ли это, что Ленинграда как нет, так и не было? Вопрос, кажется, ставится в весьма важном историческом контексте: в конце концов, история Ленинграда - не какой-то мелкий эпизод вроде истории Сталиногруда, каковым именем на несколько лет одарили Катовице. История Ленинграда - это жизненный опыт миллионов людей, это определенная политическая реальность и, наконец, реальность литературная, культурная. Этого так легко не перечеркнуть, не вынести за скобки, с этим нужно померяться, тем более что как Петербург, так и Ленинград - место, имеющее значение не только в истории России, но и в истории Европы и всего мира.

"Провинциальный город Санкт-Петербург" - герой последнего (вышедшего с большим опозданием) номера лодзинского журнала "Тигель культуры" (2002, №10-12), озаглавленного так по напечатанной там статье Сергея Дамберга и Вадима Семенкова. Этот тщательно подготовленный номер предлагает читателю довольно богатый выбор современных петербургских авторов, а также ряд серьезных, всесторонне представляющих город-юбиляр статей. Трудно рассказать обо всех статьях, среди которых есть замечательный исторический очерк Януша Тазбира "Карьеры в Петербурге", поэтому ограничусь только двумя, посвященными вопросам литературы. Элиза Малек в своей статье "О „петербургском тексте" польской литературы" пишет:

"У Санкт-Петербурга - Петрограда - Ленинграда - Санкт-Петербурга были свои польские певцы и критики. Число их литературных и паралитературных текстов, героем которых стал город, основанный Петром Великим, и его жители, не ограничивается чаще всего упоминаемым в этой связи „Отрывком" из 3-й части „Дзядов" Мицкевича. Однако до сих пор никто не пробовал ни собрать, ни сосчитать их. Какая-то часть панегириков вышла в сборнике „...на Октября алых цветах", но она не исчерпывает списка текстов, посвященных этому городу (по понятным причинам туда вошли только стихи и прозаические отрывки с более или менее красным оттенком). Прежде чем возникнет более представительная антология польского „петербургского текста", быть может, стоит произвести предварительную инвентаризацию произведений, посвященных (целиком или частично) северной столице России, и показать различные способы и возможности описания ее поляками. (...)

Авторство одного из самых ранних и самых обширных польских описаний только что воздвигнутого города под заглавием „Краткое описание города Петербурга и истории в нем anno 1720" приписывают писарю Великого Княжества Литовского Михалу Пузыне. Будучи членом посольства, он в течение нескольких месяцев имел возможность созерцать самые прекрасные и видные места новой столицы России, получившей это звание всего лишь за восемь лет до того, и пригородные резиденции Петра и его ближайших соратников. Чтобы сделать очевидным величие замысла и дела Петрова, Пузына напоминает, чт( было раньше на месте Петербурга, а затем описывает легендарный домик Петра, где царь чертил планы новой столицы".

Далее Э.Малек представляет избранные отрывки из все еще виртуальной антологии польского "петербургского текста", завершая их цитатой из романа Игоря Неверли "В минуты роковые".

Важной для польского (и, пожалуй, не только польского) читателя представляется статья Ольги Глувко "Петербургская школа поэзии". Автор пишет:

"Так называют нынешний круг санкт-петербургских поэтов. И хотя название это охватывает произведения весьма разных творческих индивидуальностей, оно свидетельствует об очевидной сплоченности этого круга, содержа в себе нечто, соединяющее их всех. Соединяет их, по-видимому, багаж жизненного опыта, который несла меняющаяся ситуация в стране, соединяет духовная атмосфера города с продолжающим звучать отголоском мифа, возникшего в XIX веке, и печатью последней войны, остро воспринимаемое сознание опасностей, грозящих интеллигентской этике, и еще одна черта, которую можно счесть производной предыдущих, - особое отношение к слову. (...)

Поэзия, о которой мы хотим здесь говорить, не эпатирует хлесткими лозунгами или особыми формальными экспериментами - это поэзия по большей части приглушенная и по-своему включенная в сегодняшний день, она поднимает этические и мировоззренческие вопросы, важные для человека, пытающегося найти дорожные знаки в путанице путей и предлагаемых моделей жизни, содержит глубокие размышления о происходящих в стране переменах. В этой поэзии часто звучит мотив Петербурга - малой родины многих из этих поэтов.

Петербургские поэты тем более заслуживают внимания, что их поэзия, даже в периоды, более благожелательные к свободному слову, оставалась в тени той, что рождалась в столице. Так что если мы говорим о запоздалых публикациях, вызванных селекцией по идеологическим критериям, то эти запоздания больше затрагивали Петербург, нежели Москву. Творчество послевоенного петербургского поколения, входившего в течение независимой литературы, по-прежнему, как утверждал недавно скончавшийся Кривулин, малоизвестно в России".

После этого вступления Глувко публикует обширную подборку современной петербургской поэзии и завершает ее следующими замечаниями:

"Данная подборка поэтов Ленинграда-Петербурга наверняка не полна - не полна с точки зрения как имен, так и проблематики, определяющей неоспоримую ценность поэзии, пишущейся в городе на Неве. Не всё при этом удастся оправдать узкими рамками статьи: куда более важная проблема - доступность текстов. К польскому читателю они приходят в распыленном, чтобы не сказать фрагментарном виде".

В этой последней фразе высказана несомненная истина. И следует опасаться, что создавшаяся ситуация не только не будет способствовать переводам на польский русских писателей (в том числе, понятное дело, и петербургских), но вдобавок приведет к тому, что мы, вместо того чтоб самим знакомиться с самыми значительными явлениями этой литературы, будем - что в наших культурных отношениях выглядит абсурдно - пользоваться открытиями, разрекламированными на Западе, где-нибудь в Германии или во Франции. Конечно, обращение к молодым, менее известным, только вступающим в литературу авторам всегда связано с известным риском. Но без этого риска интеллектуальная жизнь оказывается в опасности застоя. Если уж мы обращаемся к этим новинкам, то всегда стоит создать себе надежную точку отсчета, каковой остается - вечно воспринимаемая заново - классика, в том числе и классика современности.

Именно так поступила редакция "Зешитов литерацких" ("Литературных тетрадей"). Последний номер этого ежеквартального журнала (2003, №3) тоже посвящен Петербургу. Особого внимания в нем заслуживает литературный путеводитель по городу, составленный из фрагментов классики. Цитаты из литературных текстов редакция снабдила содержательными и познавательно вдохновляющими примечаниями. В первом из них мы читаем:

"Чеслав Милош в интервью „Границы поэзии" („Газета выборча", 2003, №87, беседу вел Е.Миколаевский), ссылаясь на Льва Лосева, выводит начало „петербургской литературы" из творчества Адама Мицкевича: с его „Отрывком" из 3-й части "Дзядов" связаны описания города у Пушкина; эти фрагменты появляются в наших „Выписках". Исследователи вопроса признают за Мицкевичем хронологический приоритет; например, С.В.Бернацкий считает, что „Медный всадник" (1833), опубликованный во фрагментах в 1837 г., а целиком - в 1841-м, возник под несомненным влиянием Мицкевича, и констатирует, что таким образом сформировалась модель иронического восприятия города и некоторые тематические линии; в результате описание наводнения и некоторых мест [города] у Мицкевича повлияло на русскую литературу 1830-х и возникавший тогда „петербургский текст", особенно на „Невский проспект" Гоголя (1835) (...). Другие знатоки петербургской литературы, не подвергая сомнению первенство Мицкевича в постановке темы города, считают, что ему нельзя приписать роль создателя „петербургского текста", указывая, что Мицкевича читал по-польски только Пушкин, петербургская же литература возникла вне сферы воздействия польского языка, главным образом под влиянием Гоголя и Достоевского, на творчестве которых влияние Мицкевича не сказалось.

В „Выписках" мы не идем по следу классического „петербургского текста", хотя приводим некоторых из его авторов. Мы старались создать наш собственный литературный путеводитель, приводя запомнившиеся нам описания города, в том числе и пера польских авторов, а из французов - маркиза де Кюстина".

Наряду с "Выписками" заслуживает внимания обширная историческая статья Эвы Зажицкой-Берар "Петербург - Петроград - Ленинград. Город с тремя именами". Вот фрагменты из нее:

"Историю города следует начать с истории народа, который столетиями жил в степях и лесах, пока царь-деспот и визионер не заставил его открыть море. (...) В начале царствования Петр Алексеевич отправился в большое путешествие по Европе, а вернувшись, решил включить свою страну в сообщество европейских держав - в XVIII веке это были государства, правившие морями. (...) Если Петр Великий действительно хотел вырвать своих сонных подданных из теплой утробы московских лесов (как говорит Иосиф Бродский), чтобы привить им предприимчивость и активность жителей морских городов, то можно сказать, что в Санкт-Петербурге он нашел идеальное место. (...)

В 1712 г. царская семья и государственные учреждения переехали к Балтийскому морю. (...) Но старая Россия бунтовала против новаторских замыслов царя. Пошли слухи, что явился Антихрист в образе императора, его европейскую столицу клеймили как рассадник зла. В 1722 г. на стене Троицкой церкви появилась надпись: „Петербургу быть пусту!" (...) Нет, никогда Петербургу не быть пусту, никогда не поглотят его волны; он будет царить, ослепит все европейские дворы и получит от них почести - это произойдет благодаря Екатерине Великой.

Императрица родом из маленького немецкого княжества должна была 18 лет дожидаться, пока возьмет власть в свои руки: „Я сочла Россию за пробирный камень заслуг, думая, что тот, кому повезет в России, может быть уверен в успехе во всей Европе", - писала она. В борьбе за власть Санкт-Петербург был ее союзником. (...)

С 1861 г. Петербург превратился в рассадник революционных движений. Руководившая ими интеллигенция обращалась то к „молодому поколению", то к „народу" или даже к „рабочему народу" и наконец, с возникновением в конце века социал-демократической партии Струве, Плеханова и Ульянова, называемого Лениным, к „пролетариату". (...)

10 марта 1918 г. в полночь, всего через четыре месяца после штурма Зимнего дворца, на товарном вокзале царило лихорадочное оживление. Под охраной отборных латышских стрелков группа мужчин поспешно села в поезд с погашенными огнями, который тронулся в сторону Москвы. (...) Только один из высоких партийных чинов уклонился от „ретирады" - нарком просвещения Анатолий Луначарский. Это человек сентиментальный. Сам он назвал свое решение остаться с рабочими массами Петрограда самоубийственным, но был полон решимости „хоть немного смягчить горечь покинутой столицы" (...).

Петроград, бывший Петербург, уже не царит. Однако коммунистическое правительство, странным образом, о нем заботится. Различные специальные комиссии окружают охраной произведения искусства и архитектурные памятники, при этом спешно аннексируя их для нужд „новой культуры". (...)

На берегах Невы искусство и мысль будут всем обязаны исключительно себе, а не государству. В то время как наиболее амбициозная интеллигенция покинула Петроград и перебралась в Москву, а наиболее воинственные и дерзкие поэты устроились в тени Кремля, провинциальный Ленинград предавался игре слов и мысли, уже не имеющих власти. (...)

В конце войны Ленинград насчитывал 560 тыс. жителей - не слишком ли все еще много? В 1946 г. Жданов, вызванный в Москву, начинает кампанию против „космополитов". А где же могут скрываться „низкопоклонники перед Западом", если не на руинах Петербурга? (...) Два года спустя процесс „антипартийной фракции", первый такого рода после войны, ликвидировал партийные кадры, закаленные во время блокады. Музей обороны Ленинграда был разорен и закрыт, его директор арестован. А население все-таки увеличивалось: Невский проспект быстро заполнился новыми жителями, прибывшими из северных деревень. (...)

Лишенный своей истории, характера и амбиций, „город Ленина" выглядел смирившимся с „советизацией". Только немногочисленные проявления, такие, как стихи Иосифа Бродского или роман Андрея Битова "Пушкинский дом" - вышедшие в тамиздате, - позволяют в начале 70-х догадываться, что на берегах Невы продолжает веять ветер Санкт-Петербурга. (...)

В июне 1991 г. ленинградцы (...) проголосовали за возвращение исторического названия. И даже если еще нельзя с полной уверенностью оценить влияние этого выбора на состояние тротуаров, он несомненно повлиял на гордость жителей. 20 августа 1991 г., на второй день путча, сто тысяч человек - в пять раз больше, чем в Москве, - собрались на площади перед Зимним дворцом по призыву своего мэра. Воинские части не были введены в Санкт-Петербург".