ЧАСТНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ КАТЫНСКОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Продолжение документальных записок

...каждый день молюсь за тех,

кто погиб в Катыни.

Иоанн Павел II

В ходе своего частного расследования мне не давал покоя вопрос: расстреливали ли польских офицеров только в подвале смоленской тюрьмы НКВД или были еще факты расстрелов прямо в Козьих Горах (т.е. в Катыни). Мне было трудно поверить в то, что энкаведисты в 1940 году как фашисты-эсэсовцы стреляли в людей у рва, что использовались гестаповские методы. Только через несколько лет от польского профессора С.З.Здроевского я узнал о совместных совещаниях гестаповцев и энкаведистов в 1939-1940 гг. в Закопане и об обмене опытом друзей по оружию (как сказал Сталин, «союз, скрепленный кровью»). Свидетели И.Титков, П.Климов и др. упоминали о расстрелах непосредственно в Козьих Горах — как бывший следователь я боялся внести противоречие в документы и понимал опасность этого. Уже после половинчатого признания М.Горбачевым вины СССР в уничтожении польских офицеров (13 апреля 1990) юрист Смоленского кооператива «Бутон» (майор КГБ в отставке) Александр Николаевич Смирнов развеял мои сомнения. Он вообще был не типичным ветераном госбезопасности, а исключением, так как с молодым энтузиазмом принял перестройку и искренне ненавидел свое бывшее место службы. Ему было около 60 лет, но он живо интересовался происходившими в стране переменами и был необычайно общителен. Узнав о моих исследованиях, Смирнов оживился и рассказал следующее.

В сквере на Блонье (это центр Смоленска) его знакомый, бывший сотрудник Смоленского управления НКВД С.М.Мокржицкий неоднократно рассказывал ему, что знает, как расстреливали в 1940 г. польских офицеров, потому что лично участвовал в расстрелах. В 1940 г. Мокржицкий служил в комендантской службе под командованием И.И.Стельмаха. Помимо прочего, они занимались и расстрелами. Расстрелы производились в Козьих Горах, около дач УНКВД. Группу пленных польских офицеров (около десяти или более человек) заводили в специально огражденное дощатым забором место, строили в одну плотную шеренгу (плечом к плечу) и устраивали перекличку. Палачи из команды Стельмаха, в том числе и сам Мокржицкий, с пистолетами в руках прятались за забором, у которого стояла скамейка. После окончания переклички они тихонько вставали на скамейку и стреляли полякам в затылок. Пока одни оттаскивали трупы расстрелянных в ров, другие сотрудники Стельмаха прибирали место расстрела, сыпали свежие опилки и приводили новую группу офицеров...

В первый момент я не мог поверить рассказу Н.Смирнова, но он сказал, что это слышал не только он, но и другие, назвал даже одного из присутствовавших при разговоре — Николая Ивановича Кузьмицкого. Эту информацию я сразу передал журналистам и генеральному консулу Польши в Москве Михалу Журавскому. Интересно, что позже, читая автобиографическую книгу Анджея Вайды (отец которого погиб в Катыни), я прочитал слово в слово вышеприведенное описание. Оказалось, что кто-то из польского посольства сразу ознакомил с моей информацией великого режиссера, который в то время случайно был в Москве.

Страхи мои были напрасны, так как через несколько лет, в ходе следствия по этому делу, предоставленная мною информация подтвердилась другими материалами и доказательствами. Действительно, были расстрелы в Катынском лесу. В спешке расстреливали по разному — у рва и в самом рву (о чем мне рассказал очевидец П.Климов). Палачи не могли справиться с таким объемом расстрелов (не менее 250 человек за ночь), и поэтому опыт гестапо им пригодился. По словам одного из участников расстрела польских офицеров, И.И.Грибова, он от усталости и бессонных ночей чуть не сошел с ума. Палачи утопали, захлебывались людской кровью и сами были на грани помешательства. Видимо, И.Грибов не выдержал «перегрузок» и, по словам свидетеля И.Титкова, покончил жизнь самоубийством прямо на чердаке здания управления НКВД по Смоленской области (перерезал себе горло бритвой). Не выдержал «кровавых кошмаров» и П.Карцев (очевидцы говорят, что он рыдал на польских могилах и каялся, в 1948 г. покончил с собой, как и Грибов).

Честно признаться — чем больше я занимался сталинскими репрессиями, тем меньше находил разницы между гестапо и НКВД, между Гитлером и Сталиным.

 Disable Rich Text Editor:If checked, the Rich Text Editor will be disabled for the "Text" and "Text w/Image" types (in this element only). Images:Insert one or more images.GIF JPG JPEG TIF BMP PCX TGA PNG PDF AI  Position:В настоящее время вся правда и документы по делу №159 (о Катыни) вновь скрываются. Иногда документы прямо фальсифицируются прокуратурой (например, выводы собственного следствия, которые были в постановлении А.Ю.Яблокова от 13 июля 1994). Еще немного, и Главная военная прокуратура вновь заявит, что это дело рук немцев... Впрочем, я забежал далеко вперед, а пока была весна 1990?го, заявление ТАСС о Катыни, выступление М.Горбачева... вся вина за эти преступления сталинизма была свалена на Л.Берию и НКВД. Зная о постановлении политбюро ВКП(б) от 5 марта 1940 г., президент СССР умолчал о нем. Поэтому эйфория тех дней быстро сменилась горечью от недосказанности и неправды (меня особенно возмущало стремление вывести из-под удара руководство компартии и Сталина).

Помню, что объявление о суде надо мной было снято, суд отложен на неопределенное время. Так что благодаря Горбачеву я на себе ощутил временное ослабление травли, как бы точнее выразиться — временную полутравлю (созвучно с полупризнанием, прозвучавшим из уст главы СССР). Длилось это недолго — уже в мае 1990 г. меня вызвали в Москву на Лубянку (КГБ СССР), со мной разговаривали целых пять полковников КГБ, главным среди них был замначальника инспекторского управления КГБ СССР полковник В.В.Иваненко, который позже возглавил госбезопасность России (но ненадолго).

Это был скорее не разговор, а какой-то допрос по-китайски — когда на одного человека набрасываются с вопросами и угрозами сразу несколько человек. Кто-то, помню, задавал вопрос и выходил из кабинета, кто-то заходил и слушал мои ответы. Среди них был и начальник архива КГБ СССР. Анализируя позже эти вопросы, я пришел к выводу, что их очень интересовала степень моей осведомленности о катынском преступлении, а присутствовавший начальник архива мог сразу ее определить. На мои слова о том, что начальник архива КГБ СССР лучше меня знает все тайны катынского преступления, и на прямой ему вопрос, хранятся ли еще у него в архиве документы о Катыни, архивист многозначительно усмехнулся и не ответил. Помню, всесильный Иваненко угрожал мне и вновь предлагал уехать из Смоленска в любую точку (географическую) страны. Иваненко был рьяным исполнителем воли председателя КГБ СССР Крючкова, но это не помешало ему при Ельцине занять должность руководителя безопасности. Стремясь сохранить секреты КГБ о катынском убийстве, они как профессиональные покеристы не открывали передо мной карты — это лишний раз доказывает наличие важных документов об этом преступлении в архиве КГБ (в том числе, думаю, и в архиве Первого главного управления КГБ — разведки). Выходя из здания центрального аппарата КГБ СССР, я невольно вспомнил пошлую шутку председателя КГБ Крючкова, что внешние двери кабинета стерты больше, чем внутренние. Да, где-то здесь был подвал, в котором производились расстрелы жертв сталинских репрессий... Проходя мимо памятника «железному Феликсу», я еще не знал, что вижу его в последний раз. В тот же день я уехал из Москвы поездом в Смоленск к месту службы, хотя руководство Смоленского УКГБ питало надежду на то, что я уже не вернусь в их вотчину.