ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

В этом году исполняется 25 лет с момента забастовки на Гданьской судоверфи, закончившейся созданием движения «Солидарность». Я пишу о «движении», а не о «профсоюзе», так как всякому очевидно, что эта организация в первой фазе своего существования — до объявления военного положения и в период своей подпольной деятельности, продолжавшейся как-никак почти в два раза дольше, чем II Мировая война, — была формой общественной самоорганизации, а форма профсоюза была единственной, которую власти, по крайней мере в самом начале, могли принять. Сегодня много внимания посвящено юбилейным торжествам — да и справедливо: в конце концов это движение стало началом конца коммунистической системы. Однако в тот момент, когда я пишу эти слова, публицисты еще только собираются с силами, чтобы поднять эту тему.

Правда, в связи с юбилеем уже началось сведение счетов с тем эпизодом истории Польши — эпизодом довольно длительным, по крайней мере с точки зрения одного поколения, — каким было существование страны под названием Польская Народная Республика. Вопрос о том, чем была ПНР, а также — какая литература ей сейчас посвящается, поставила редакция торунского ежеквартального литературного журнала «Тека» (2005, №2-4). Видный поэт среднего поколения Антоний Павляк (1952 г.р.) в статье «Внезапно пробудившийся от сна о Пээнэре» пишет:

«Иногда она выплывает из сна. Как кошмар, по-прежнему наводящий страх. Или как милое, сентиментальное воспоминание. Она — Польская Народная Республика. Пээнэр — это время, когда в кустах пили из горла бормотуху (она была по 17.50, а может, по 18, а четвертинка водки стоила 25 злотых), после которой не столько мучило похмелье, сколько драло горло от добавляемой в вино серы. (...) И вечеринки, первые поцелуи в такт доносящимся из проигрывателя «Бамбино» звукам пластинки на открытке, в треске которой едва удавалось опознать «You’ve got to hide your love away» Битлов. (...) Но и царящее чувство бессилия. И страха. Редактор, по требованию цензуры вычеркивающий из моего стихотворения строку «лампа на столе у следователя», чтобы заменить ее топорным «лампа на столе из дурного сна». Вроде бы то же самое, но не совсем. Отказы в выдаче заграничного паспорта. Гэбэшники, таскающиеся за мной по городу. Заблеванные КПЗ. Подслушка и допросы. Два года армии, полгода интернирования. (...) Как все это рассказать тому, кто этого не испытал? Как рассказать, не впадая в сентиментализм или несносную нотку старых ветеранов?»

Стихи Антония Павляка, как давние, так и нынешние, — отличная летопись общественной жизни. Он не только поэт, но и редактор независимых, «подпольных» литературных журналов. И в то же время это человек, открыто пишущий о том, во что приходилось впутываться почти любому гражданину тоталитарного государства:

«Пээнэр была больной страной. Более того, это была страна, вызывавшая опасную эпидемию. Главные симптомы болезни состояли в том, что она делала людей серыми и трусливыми. Даже герои оккупации, которые безупречно пережили допросы в гестапо, при первых контактах с «народной властью» ломались как спички. Эта система растлевала людей, растлевала характеры, протискивалась в умы. Все мы, кто жил в Пээнэре, страдали этой болезнью. Меньше или больше. Ненормальная наша повседневность казалась нам нормальной. И вопреки всему, вопреки самим себе мы пытались свить в ней гнездо для жизни. Мы любой ценой считали, что живем в нормальной стране. (...) Где-то в стороне шла другая жизнь. Людей сажали в тюрьмы, били в участках, цензура приговаривала к смерти при жизни. Но мы притворялись, что нас это не касается».

Так, однако, продолжалось до некоторого времени — наступали моменты, которые пробуждали от равнодушия. Одним из них были события 1968 года — студенческий бунт и антисемитская кампания властей в марте, а в августе — вторжение войск Варшавского пакта в Чехословакию:

«В марте я понял, что людей можно избивать дубинками. Можно также избивать и убивать словом. Оказалось, что пресса, которая должна информировать, —лжет. Что расистские теории не умерли вместе с гитлеризмом (...). В августе я с удивлением констатировал, что лгут и учебники истории. Поляки, образ которых я вынес из уроков истории, — это люди честные, всегда сражающиеся за свою и чужую свободу. Между тем оказалось, что мы — народ, войска которого подавляют свободу. (...) В марте и августе 68 го я научился стыдиться того, что я поляк».

Тем не менее, стыдясь или не стыдясь, мы продолжали жить в ПНР.

«Пээнэр, — пишет Павляк в заключение статьи, — это прежде всего неустанная гимнастика. И неустанное «между». Гимнастика между тем, что думали, и тем, что говорили. Между тем, что говорили дома, и тем, что говорили на работе. Между верностью и предательством. Между правдой и ложью. Между орденом и камерой. Выбор принадлежал тебе».

Могло бы показаться, что в такой драматической напряженности, в подобной впутанности, в этой обдуманно тренируемой шизофрении скрыта необычайная повествовательная потенция. Ничего не надо — только сесть и все это описать, нарисовать героев, стоящих перед дилеммами, какие ставила перед нами пээнэровская жизнь. Умеет ли литература справиться с этим? Да и вообще — есть ли здесь какая-то литературная тема? Дариуш Новацкий, уже занимавшийся этой темой в своей книге «Великое вчера» (2004), ищет ответы на эти вопросы в статье «Открытки с того света»:

«Мы не могли, — пишет он о 90 х годах, — пожаловаться на отсутствие книг, действие которых происходит на фоне ПНР, и теперь не можем, хотя, наверно, их будет все меньше, а те, что появятся вскоре, вероятно, не произведут на нас большого впечатления. Эта тема — труп, и ничто ее не оживит».

Почему? Критик отвечает так:

«Мы имеем дело (...) с двумя процессами: с прогрессирующей стереотипизацией образа ПНР в появляющихся романах и рассказах, и с матрицированием. Стоит сказать несколько слов об этих матрицах. Первую я назвал бы ветеранским или мартирологическим комплексом. (...) Следующая матрица — схема ностальгически-мемуарного романа. (...) Наконец — так сказать, схема сведения счетов».

Как мы видим, заданный Павляком вопрос «как рассказать?» — вопрос принципиальный. Альтернатива — дух старых ветеранов или сентиментализм воспоминаний — похоже, исчерпывает возможности рассказать пережитое.

Но действительно ли это так? Пожалуй, стоит задуматься над словами Павляка о том, что в ПНР можно было научиться стыдиться быть поляком. Это хорошая, хотя наверняка не единственная исходная точка, позволяющая преодолеть схемы, очерченные Новацким. Может быть, вообще стоит задуматься над самосознанием и обликом той личности, которую представлял из себя гражданин ПНР? В статье «Рапорт из осажденного города» во вроцлавском журнале «Одра» (2005, №7-8) Петр Гайдзинский пишет:

«Гражданин ПНР жил не только в пространстве исторической лжи: тотальная, институционализированная ложь была частью повседневной жизни. Стефан Киселевский, журналист и католический деятель [все-таки еще и композитор и автор романов. — Л.Ш.], в конце 1977 года записал в дневнике следующее замечание: «Уж не стали ли мы случайно дегенератами? Если тридцать лет одобряешь — живя в его рамках — такое положение дел, при котором о белом говорят черное, диктатуру называют демократией, изнасилование — дружбой и т.п., то должны же из этого вытекать какие-то психические последствия. Хотя этому даже не веришь, хотя помнишь прошлое, а все-таки приятие этого, даже пассивное одобрение должно дать нравственно отрицательный результат». И давало, чего не изменило захлебыванье правдой, мощный глоток которой поляки получили между Августом [1980] и Декабрем [1981]. Доза правды, которая за 16 месяцев влилась в польские сердца и умы, ужаснула коммунистов, ибо была для них убийственной».

Наблюдение важное, хотя бы потому, что указывает на новые возможности выхода из схем, отмеченных Новацким в прозе, опирающейся на опыт жизни в ПНР: интересно было бы, с одной стороны, показать эту нравственную дегенеративность, о которой писал Стефан Киселевский, но с другой — необычайно увлекательной темой может стать (хотя и не обязательно станет) попытка реконструкции того, как «ужаснулись коммунисты» перед лицом не столько самого движения «Солидарности», сколько именно этой «дозы правды».

Это выглядит особенно существенным, потому что ложь, как логично показывает в своей статье Гайдзинский, стала основой деятельности экс-коммунистов после перелома 1989 г., то есть уже в свободной Польше. Ложь — вот еще одна тема, достойная быть развитой в прозе, особенно той, что обращается к наследию ПНР, — проникла, прежде всего в результате деятельности служб, так до конца и не очищенных от пээнэровских «специалистов», в политическую жизнь Третьей Речи Посполитой, став оружием манипуляции не только в руках экс-коммунистов, но и их былых противников. Однако, как пишет в заключение статьи Гайдзинский, «августовские забастовщики 1980 года могут чувствовать себя удовлетворенными: хотя в публичной жизни ложь выполоть не удалось, но, к счастью, «весна народов» 1989 года ликвидировала институциональную ложь, приписанную к государству. Политики лгут, но многие ли из нас могут сказать, что мы без греха? Хуже, что общество не изгоняет ложь решительней, пользуясь избирательными бюллетенями. И хотя не стоит предаваться иллюзиям — ложь всегда будет частью публичной жизни, — однако, на мой взгляд, она будет все менее успешной, а главное и лучше всего гарантирующее успех — ее будет все труднее скрывать. Укрепление демократии и демократических рефлексов, развитие СМИ и все более современные технологии — все это приводит к тому, что жизнь политиков становится «прозрачнее»».

Оптимизм Гайдзинского вызывает у меня большие сомнения. Тому есть несколько причин. Самой главной из них я счел бы отчуждение польских граждан от политики. Избирательными бюллетенями пользуется сравнительно небольшая доля граждан. Возможно, это тоже наследие ПНР. Вот что пишет Павел Спевак в статье «Урок Токвиля. О демократии в Польше», опубликованной в гданьском ежеквартальном журнале «Пшеглёнд политичный» (№71, 2005):

«Перелом 1989 года в малой степени изменил статус и представления аполитичного человека. Гражданские позиции, а значит, и политическое мышление не нашли удобной возможности выйти на сцену. Всего лишь слегка преувеличивая, можно сказать, что со времен первого некоммунистического премьер-министра ПНР и по сей день наши политики в минимальной степени принимали во внимание значение политической мобилизации. К гражданскому обществу относились как к пасынку, и мало что было сделано для укрепления элементарных свобод. С самых первых выборов (1989) участие граждан в выборах весьма скромно, и многое показывает, что эту тенденцию трудно повернуть — наоборот, она скорее обостряется. Коротко говоря, логика построения демократического строя после 1989 г. имела мало общего с этим опытом, хотя занимались этим былые активисты оппозиции, лица, активно участвовавшие в движении «Солидарности». Констатирую это не без сожаления, одновременно отдавая себе отчет в том, что, может быть, другое решение было либо невозможно, либо не вмещалось в голову ни тогдашней политической элите, ни широкой политической публике».

На этом, однако, Спевак не кончает, прибавляя:

«Многие социологи указывают на процесс нарастания политической апатии, измеряемой слабым участием как в парламентских, так и в муниципальных выборах и местных референдумах, а также декларируемой незаинтересованностью политическими делами. Политически активная публика выглядит довольно немногочисленной — прежде всего она заужена до круга лиц с высшим образованием, живущих в основном в больших городах и связанных прежде всего с частной хозяйственной деятельностью. В то же время социологи, чтобы подтвердить тезис об асоциальном и аполитичном индивидуализме, на многочисленных данных показывают, что снижается, притом резко, доверие к институтам государства, партий и политической системы, к правящим классам, а заодно и к себе самим».

Автор, похоже, верно находит истоки таких позиций как раз в пээнэровском прошлом:

«Проблему составляют унаследованные и в большой степени окрепшие в эпоху реального социализма представления о природе власти, которые мы переносим в новые времена, и в то же время естественная страсть к деньгам или, иначе говоря, страх оказаться ниже и жажда забраться повыше. Первое способствует этатизму, которому дает законную силу всеобщая демократическая зависть. А страсть к деньгам в свою очередь — при отсутствии навыков самоорганизации — отвлекает мысли от публичной жизни. Политической апатии способствует не только экономизация сознания, но и господство в политике государства экономистов, знающих соображения только своей профессии и не столько жаждущих свободы, сколько — на благо народа, но без народа — навязывающих ему готовые решения, согласующиеся с последними догмами их «учения»».

С такими оценками трудно поспорить. Нет сомнения и в том, что мы по-прежнему живем в тени той больной страны, в тени ПНР — страны, которая, в частности, не только научила нас существовать в пространстве лжи, но и выработала в нас позицию политической апатии, нездорового — и заметного почти во всей литературе, возникшей после 1989 го, — отчуждения от политики, ход которой по-прежнему кажется большинству поляков независимым от того, что сделают они сами.