РЕЧЬ НА ПОХОРОНАХ ЯЦЕКА КУРОНЯ

На кладбище, разумеется, не всё уместно говорить. Но на похоронах Яцека Куроня действуют другие правила. И тоже не всё уместно — главное, неуместно придерживаться канонов так называемой политкорректности. Я и не буду.

Не станем себя обманывать: Польша без Яцека Куроня будет слабее. Слабее, хуже. Нам труднее будет противостоять различным опасностям. Одновременно я отдаю себе отчет в том, что не все разделяют такое мнение.

Многим людям Яцек мешал. Нет в Польше недостатка и в таких людях, которые считают, что они-то наверняка знают, как твердой рукой следует ввести надлежащий социальный порядок, как твердой рукой обеспечить соблюдение твердых правил рынка. Если позаимствовать определение у Войцеха Млынарского, то это «либералы сильной руки».

Им Яцек заведомо мешал. Потому что он был бунтарь, притом безумно неудобный бунтарь. За свою разнообразную и богатую жизнь он дважды побывал в политической партии — и ни в одну не вмещался. Он приложил руку к построению двух разных общественных порядков — и против обоих бунтовал. Он категорически взбунтовался против коммунистического порядка, но мыслью своей бунтовал и против того, что строил вместе с друзьями в своей зрелости.

А поскольку он был одним из отцов-основателей свободной Польши, постольку его бунтарская мысль оказывалась неудобной. Ибо когда некто по имени Яцек Куронь критиковал социальные итоги польских преобразований либо войну в Ираке и наше в ней участие, то на него невозможно было навесить ярлык демагога — и это было неудобство.

Он умер. Больше таких неудобств не будет. Можно почтить его памятником, можно восхвалить его заслуги, воздать честь его памяти. И всё будет спокойно, никто, обладающий таким авторитетом, не будет сеять сомнений, колебаний, не будет подстрекать людей к бунту. Это и есть та опасность, которая грозит Польше. Когда бунтарская мысль утихнет, Польша станет слабее и хуже будет защищаться от различных опасностей, которым мы обязаны противостоять.

Что склоняло Яцека бунтовать? Не какая-то там идеология, а нечто куда прочнее, куда фундаментальнее всех идеологий. К бунту его склоняли ценности. Короче всего это можно определить словами, принятыми в великой «Солидарности» 1980-1981 гг.: он руководствовался основополагающим принципом защиты слабых. То есть защиты рабочих, когда во времена КОРа ими помыкали, их били, сажали, притесняли; защиты всех, кто находится на нижних ступенях социальной лестницы. Тех, кто слабы, тех, кто живет в нужде, тех, кто не слишком способен обеспечить себе достойную жизнь.

Яцек не считал себя рыцарем, защитником угнетенных. Он, наоборот, считал, что угнетенные должны защищаться. Это значит, что надо действовать вместе с ними, помогать им организоваться, чтобы они сумели защищаться и добиваться своего, чтобы смогли в диалоге с представителями других интересов и других подходов добиваться своего. И добиваться взаимопонимания. Поэтому он смог так успешно посредничать в конфликте, связанном с приватизацией металлургического комбината «Варшава»; и профсоюзные активисты с металлургического комбината «Луккини-Варшава» не случайно сегодня здесь с нами. Поэтому здесь с нами и профсоюзники с судоверфи «Гдыня», ибо Яцек стал на их сторону твердо и категорически, когда на судоверфи попытались подавить импульс рабочей и межчеловеческой солидарности с помощью таких средств, как всегда: выбрасывали с работы, угрожали невозможностью содержать семью, применяли всяческие гонения и репрессии, — и поэтому они с нами на его похоронах.

В такое время, когда этику солидарности заменяет принцип конкуренции или еще чаще конкуренция без всяких принципов, Яцек всегда выступал в защиту этики солидарности, в защиту импульсов солидарности между людьми, ибо он отдавал себе отчет в том, что социальное сотрудничество и межчеловеческая солидарность — основополагающие формы общественных связей. Когда общественные связи исчезают, рвутся, это значит, что народ умирает. И потому Яцек в таких обстоятельствах считал, что нужна спасательная операция. И спешил на помощь.

О нем часто говорят, что он пытался достичь безнадежного. То есть пытался согласовать требования экономической рациональности с социальным чувством. В этом что-то есть. Но почерпнутые из пропагандистских лозунгов слова о «единственном пути» затрудняют достижение истины. Можно сказать, что благодаря им язык мыслям лжет. Не так ведь обстоит дело, что существует одна-единственная экономическая рациональность. И это Яцек тоже сознавал. В экономике, как во всякой общественной деятельности, сталкиваются разные ценности, разные интересы и разнообразные соображения. Сегодня верх взял подход, согласно которому в хозяйственном процессе трудовой человек — это затрата. Затрата, которую нужно предельно сократить. Может, даже до нуля. И чем больше удастся его сократить, тем больше экономический успех.

Яцек представлял противоположный подход. Он считал, что такая экономическая модернизация, которая толкает половину Польши на дно, оставляет половину Польши за бортом, — это не успех, а поражение.

Потому что мера экономического успеха — плоды, которые он приносит обычным людям.

Это не значит, что Яцек пытался свой подход навязать другим. Он хорошо помнил опыт коммунизма, в котором сам участвовал, и знал, что подход, который захватит всё поле, а остальные столкнет в сторону, — будь то даже его собственный подход, — обратится в наихудшее зло. Поэтому Яцек был таким ни на кого непохожим революционером, целью которого было не уничтожить противника, а достичь компромисса.

В политическом споре он всегда искал соображений оппонента. Он искал каких-то общих ценностей с теми, кто думал иначе, нежели он, и представлял другие интересы. Он старался влезть в шкуру противника, старался понять его соображения и старался как-то эти противоречащие друг другу соображения согласовать. Можно сказать, что с этой точки зрения важнейшим его проектом для новой Польши был «Пакт о предприятии». Это должен был быть список принципов, определенное правило социальной и экономической жизни, опирающееся на общественное взаимопонимание.

Можно полагать, что это мечтательство. Но я думаю, что это не мечтательство, — это было и остается реальной идеей, как уберечь демократию и рыночную экономику от тяжелых потрясений, как уберечь Польшу от глубокого раскола, вызванного крупным социальным конфликтом.

И если мы растеряем это наследие Яцека, великого революционера и одновременно человека компромисса, то заведомо будем слабы, заведомо будем хуже, и нам будет труднее противостоять опасностям.

Но слова, которые раздались после его смерти, такое волнение сердец и умов позволяет питать надежду, что мы сумеем принять его эстафету.

Что все мы это сумеем. Во всяком случае попытаемся. И должны мы это — не ему. Должны мы это себе самим.