DUM SPIRO, AGO

Короткое предисловие к старой статье

Начать хотя бы с того, что, не будь Ежи Гедройца и “Культуры”, не было бы, наверное, и вот этого журнала, который вы сейчас читаете. Не кто иной, как Гедройц, изо всех сил побуждал своего тезку Ежи Помяновского заняться изданием польского журнала по-русски. В своей статье 1991 г. о Юзефе Чапском (“Континент” №68, 1991), которую “Новая Польша” также намерена перепечатать, я назвала линию “Культуры” “прорусской (антисоветской)”. Такой ее сформировал прежде всего главный редактор журнала. Прорусской — и часто пророссийской — она оставалась и в посткоммунистические годы.

В предисловии к книге Ежи Помяновского “Русский месяц с гаком”, изданной “Институтом литерацким” в 1997 г., Гедройц писал:

“Россия для Польши — самая большая и самая трудная проблема. К сожалению, общество о России почти ничего не знает. Оно оперирует только стереотипами: относится к России либо с презрением и неоправданным чувством превосходства, либо по-лакейски — печальное наследство ПНР”.

Замечу: за четыре года, что выходит наш журнал, предназначенный знакомить с Польшей читающих по-русски, но хорошо известный и у себя на родине, кое-что переменилось и в Польше по отношению к России. Именно в эти годы Польша наконец обрела свою “восточную политику” (при правительствах разной политической ориентации), в отсутствии которой Гедройц постоянно упрекал предыдущие правительства (тоже разной политической ориентации). Голос Гедройца был хоть и с запозданием, но услышан. Заметим, сам факт того, что министерство культуры дает деньги на явно не приносящий дохода журнал, — тоже часть этой разумной “восточной политики”.

И польское общество, на мой взгляд, перестало стоять спиной к России, вперившись в одну только мечту-Европу. Об этом свидетельствуют хотя бы разнообразные ответы на анкету “Новой Польши” (последний полученный из них печатается в этом же номере и, на мой взгляд, заслуживает внимания).

Можно сказать, что все это в огромной степени дело рук Ежи Гедройца, которого вот уже три года как нет с нами. Чтобы не пытаться заново сформулировать все, о чем я за годы своей работы в “Континенте” и “Русской мысли” неоднократно писала, предлагаю читателям “Новой Польши” статью 1996 г., написанную к 90 летию Ежи Гедройца.

Девяносто лет — из них полвека во главе “Культуры” и ее книжного издательства. Журнала — не просто журнала, да и издательства — тоже не просто издательства. “Культура” на протяжении десятилетий была главной трибуной вольного польского слова, посольством несуществующего государства (но существующей страны), местом встречи свободных людей разных поколений и разных наций — не только поляков.

Оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать, что во всей истории эмиграции из коммунистического мира — включая и все ее русские “волны” — не было столь значительной, сыгравшей такую роль журнально-издательской деятельности, как труд горстки польских подвижников из парижского пригорода Мезон-Лафит. И столь вобравшей в себя самую суть политической эмиграции. Номера “Культуры” и книги, изданные “Институтом литерацким”, распространявшиеся “до края света”, но главное — на родине, “в крáю”, — больше любых эмигрантских организаций содействовали тому, что несколько поколений поляков не забывали или попросту узнавали истинное содержание таких понятий, как свобода, независимость, демократия, открытое общество. Читая “Культуру”, они учились диалогу и полемике, уважению к чужому мнению и умению отстаивать (а главное, иметь) собственное.

“Культура” первой стала вести диалог с русской, украинской и другими эмиграциями, с возникавшими в Восточной Европе оппозиционными и правозащитными движениями. (Позднее этот диалог сделал одним из своих главных направлений “Континент”).

И все пятьдесят лет — практически без отпусков и выходных, редко позволяя себе роскошь заболеть всерьез и надолго, — стоит “у руля” Ежи Гедройц. Хочется прямо так и сказать: “Культура” — это Гедройц. Но так сказать нельзя, потому что это и узкий круг самых ближайших сотрудников, и несколько более широкий — публицистов, участвовавших в выработке направления “Культуры”, и еще более широкий — тех, кто стал печататься у Гедройца, потому что это направление привлекло их, и еще более широкий — читателей, тех, кто гордо говорил (а многие и поныне говорят): “Я воспитывался на „Культуре””.

Кто же, однако, играл главную роль в образовании этих “кругов”, стоя в самой середке и чаще всего помалкивая, доверяя перьям своих публицистов? Кто привлекал авторов, с которыми и сам не во всем был согласен, которые и сами друг с другом не соглашались, а все-таки все вместе создавали оркестр под названием “Культура”? Кто дирижировал оркестром? Так что хоть и нельзя, а скажу: “Культура” — это в первую очередь Ежи Гедройц.

Как это начиналось

Не надо думать, что пока (если бы) не было “Культуры” — не было (бы) и Гедройца. Журналы, которые он издавал в Варшаве в 30 е годы, и сейчас во многом сохраняют свою ценность. Но все-таки это была нормальная деятельность издателя, политика, публициста в нормальной стране, и если бы после войны Польша осталась таковой, то Ежи Гедройцу и нескольким людям, вместе с ним создававшим “Культуру”, не пришлось бы брать на себя подвиг, становиться подвижниками. Думаю, что Гедройц, выдающийся человек, одаренный стратегическим государственным мышлением, стал бы видной личностью в своей стране — главой правительства или лидером оппозиции, но нас бы это не особенно трогало: мало ли видных людей в разных странах...

II Мировая война ударами с запада и — 17 днями позже — с востока отменила бытие Польши как нормальной страны; ялтинский сговор закрепил ненормальность. Когда война кончилась, несколько офицеров отдела пропаганды 2 го корпуса Польских вооруженных сил (“андерсовской армии”), оказавшись после итальянской кампании в Риме, решили издавать книги для эмиграции, которая обещала быть массовой. В своей “Автобиографии в четыре руки” (подготовленной к печати Кшиштофом Помяном) Ежи Гедройц вспоминает:

“Проект создать журнал возник из общих разговоров между Густавом [Херлингом-Грудзинским], Зосей [Зофьей Герц] и мною. Название придумал, кажется, я. „Культуре” предназначалось быть визитной карточкой, цветком в петлицу, и в соответствии с этим она задумывалась как ежеквартальный, скорее чисто литературный журнал. Первый номер мы готовили вместе с Густавом. Но действительно важными были тогда для нас книги”.

Второй корпус эвакуировался в Англию. Издательство — в Париж.

“В Париж мы приехали военными. Только позже, в 1948 году, уже, пожалуй, в последний момент, мы демобилизовались в Кале. Мы старались как можно дальше оттянуть переход в штатскую жизнь, потому что пребывание в армии давало не только жалованье, но и продуктовые карточки”.

Я не собираюсь выписывать еще цитаты и рассказывать историю “Культуры” (интересующийся этим русский читатель найдет рассказ о первых тридцати годах “Культуры” в статье Юзефа Чапского в 12 м номере “Континента”. А счастливчики могут найти ставшие библиографической редкостью три специальных выпуска “Культуры”, изданных по-русски в 1961, 1972 и 1982 гг.). Приведенными цитатами я хотела не только показать, в каких трудных условиях начиналось дело, но и обратить внимание на тон рассказчика, который охарактеризовала бы как более чем сдержанный: никакой патетики, особенно в применении к себе и своему делу. Боюсь, что и на мои слова о подвиге и подвижниках пан Ежи слегка покривится. Но я более подходящей терминологии не нахожу.

И вот мы дожили

Теперь, казалось бы, и пожинать лавры, и почивать на оных. Какая-никакая, а все ж таки Речь Посполитая: и свобода, и независимость, и демократия, и открытое общество, и свободные выборы, и свободная пресса, и многопартийность, и Сейм, и всенародно избираемый президент. (Все есть, но какое-то оно все, я бы сказала, хромое.) Пускай, мол, теперь те, что помоложе, стараются. Там, на родине: теперь у них все возможности...

Но вот интересно: в эти последние — посткоммунистические — годы главный редактор стал даже больше писать, чем прежде. Из номера в номер появляются “Заметки редактора”: лаконичные, крайне конкретные, на темы, которые Ежи Гедройц считает жгучими. Например, ему не раз приходится возвращаться к польской “восточной политике”. Вот и в последнем номере “Культуры” одна из заметок начинается словами: “Проблема поляков в Литве — классический пример отсутствия у польского правительства восточной политики”.

“Заметки редактора” не щадили посткоммунистических некоммунистов, не щадят они и посткоммунистических экс-коммунистов. Но в любом случае Ежи Гедройц не ограничивается указанием, где что хромает, — практически всегда у него находится разумное, в точку попадающее предложение. Древнее изречение “Пока дышу, надеюсь” он мог бы заменить словами: “Пока дышу — действую”.

“Русская мысль” №4136, 1996, 25-31 июля

Перепечатывается с незначительными сокращениями