ЧЕЛОВЕК ПОГРАНИЧЬЯ

Пожалуй, Ежи Фицовский (1924-2006) — красочная фигура польской литературной жизни нашего времени. Одаренный необыкновенной восприимчивостью, он был открывателем «иных миров», вписанный в пейзаж польской и европейской культуры. Большой успех принесли ему исследования цыганской культуры, результатом которых стали книги «Польские цыгане» (1953), «Цыгане на польских дорогах» (1965), «Демоны чужого страха. Цыганские припоминки» (1986) и «Цыгане в Польше. История и обычаи» (1989). В его переводе вышли и стихи цыганской поэтессы Папуши. Переводил Фицовский и с других языков — с испанского (Лорку), идиша («Песнь о забитом насмерть еврейском народе» Ицхака Кацнельсона) и русского (сборник ранних, написанных по-русски стихов самого выдающегося польского поэта ХХ века Болеслава Лесьмяна). Кроме того, Фицовский — исследователь и издатель Бруно Шульца и автор статей о Лесьмяне. Покровительство двух этих писателей, укорененных в традициях еврейской культуры, заметно в его собственной лирике. В богатом поэтическом наследии Фицовского на первый план выдвигаются две поэмы — «Письмо Марку Шагалу» (Шагал написал к ней цикл иллюстраций) и «Чтение по пеплу» (1979), поразительный сборник стихотворений, посвященных Катастрофе еврейского народа.

Генеалогия словесности Фицовского, идущая от традиций культуры Книги, обращена к тому, что Лесьмян называл «магией слова». Но магия, волшебство, открываемое в языке, переносится и на образ явленной в нем действительности. Есть в этом нечто от «заговаривания», от поэтики чародейских заклятий. Это видно из породненного с живописью Тадеуша Маковского цикла «Маковских сказок» (1959) — одновременно и поэтического «перевода» живописных «сказочных» образов, и создания оригинальных, автономных лирических пейзажей. Эта линия поисков находит свое продолжение в следующих сборниках, что подтверждают их заглавия: «Амулеты и дефиниции» (1960) и «Письмо в картинках» (1962). Эта связь живописи с поэзией усилена музыкальностью стиха. И если Ружевич говорит о радикальном разрыве сегодняшней поэзии с музыкой, то лирика Фицовского — хотя и вырастает из схожего экзистенциального опыта, но из иной философии бытия — представляет собой художественно успешное опровержение этого суждения. Это тоже наследие Лесьмяна, но преобразованное, профильтрованное через уроки авангарда. В этой музыкальности стиха — как и в выражаемой в его поэзии надежде на спасительный аспект общности человеческой судьбы — Фицовский остается поэтом одиноким, «отдельным», почти все время стоящим в стороне от центра, но в то же время создающим контрапункт главному течению поэзии своих польских ровесников, ознаменованному катастрофической атмосферой. Он, пожалуй, ближе к Чеславу Милошу, одним поколением старше его, — к позднему Милошу, способному быть «снисходительным» к слабости человека.

Открытость к другим, способность сочувствия — не только черты творчества Ежи Фицовского, но и суть его жизненной позиции. Участник Варшавского восстания, в 70?е годы он включился в движение демократической оппозиции, был членом КОРа, сотрудником самиздатской периодики, одним из редакторов первого неподцензурного литературного журнала «Запис». Он принадлежал к тем, кто в «политику» входит тогда, когда она начинает создавать реальную опасность принципам и ценностям общественной жизни, то есть тогда, когда следует занять позицию гражданского противостояния.