«ЭТОТ ДОМ»

«Гниль» Войцеха Кучока (издательство «В.А.Б.», Варшава, 2003) — очередная книга из серии «романов воспитания»; она отличается тем, что в первой части описана весьма важная для понимания современных событий предыстория, корнями уходящая в межвоенное двадцатилетие. Это существенно для понимания того, как целое вписано в историко-географический пейзаж. «Гниль» имеет смысл читать в контексте повестей «Дом, сон, детские сны» Юлиана Корнхаузера или «Два города» Адама Загаевского, так как эти книги рисуют верхнесилезский фон экзистенциального опыта героев. Это некоторым образом вписывает роман Кучока в разряд прозы о «малой родине», и такое прочтение явно можно подтвердить интерпретацией.

Однако тут есть дополнительное сомнение. Сам Кучок в интервью последовательно говорит о том, что он дал картину «гнили» жизни, и это, безусловно, правда, особенно на фоне финальной сцены, в которой «этот дом» проваливается в гнилостные хляби. Однако я прочитал здесь рассказ неприкаянного, «гнилого» человека, который не в состоянии до конца понять мир, в котором живет. Впрочем, грамматически различное, омонимическое истолкование заглавия не ведет к взаимоисключающим прочтениям.

Несомненно, герой Кучока транслирует не столько собственную историю, сколько историю «этого дома», он обуян манией «этого дома». С уничтожением дома и он сам перестает существовать: «Я был, меня уже нет», — так завершает он свое повествование. Поэтому представляется принципиальным вопрос о тождестве повествователя. Гниение дома позволяет ему избыть собственное гниение. Катаклизм, приведший к тому, что дом, построенный дедом, разрушается, позволяет ему наконец заговорить о своем собственном опыте: о дрессировке, которой его подвергал «старый К.», как он называет своего отца. Этот рассказ — исповедь? — есть акт освобождения, метаморфозы.

Признаюсь, новая книга Кучока несколько меня озадачила. Я предпочитаю его не лишенные юмора и языковой изобретательности рассказы из предыдущих книг: «Рассказы тех, о ком слыхали» и «Скелетярка», — где свободная игра воображения, не чуждая сюрреалистических концептов, «несет» повествование, поражая небанальными решениями, до известной степени рассчитанными на то, чтобы ужаснуть. Впрочем, и здесь такой тип повествования дает о себе знать в сцене взрыва выгребной ямы, поглотившей «этот дом», и, конечно, в развязке романа.

Катаклизм ограничивается только некоим обособленным пространством. Когда обитатели дома решают проверить, коснулось ли несчастье и их соседей, они убеждаются, что жертвами стали только они сами: «Ливень с секущими молниями, рвущими небо, ударил только в их дом, только над их домом ангелочки злорадно перекатывали бочки. Только над этим домом, наследственным, самым старым в округе, построенным дедами и прадедами, вода злобилась так искренне. Они сделали несколько шагов в сторону люмпенблока (как называл его старый К.) и прошли сквозь стену дождя, вымокшие, они стояли под сухим и благосклонным небом, глядя то на свой дом, то на остальной мир, не верили, крутили головами, рвали на себе волосы».

Эта семья, живущая среди других, — в то же время обособленная общность, она культивирует свои собственные традиции, укорененные в мещанско-аристократической (страшно и вспоминать-то такие термины!) атмосфере, позволяющей и возноситься над другими, и в то же время скрывать свои слабости, маскировать комплексы. Стиль повествования невыносимо ассоциируется с климатом прозы Гомбровича: реализм, подшитый гротеском, абсурдом, — вот, пожалуй, единственный серьезный недостаток романа; впрочем «гомбровичевская» стилистика с давних пор и по сей день остается непреодоленным наследием современной польской прозы — освободиться от нее, видимо, свыше сил нашей литературы, особенно той, которая пытается рассказать о попытках освободиться от ограничений, навязываемых традицией. Быть может, это освобождение должно неизменно вести к самоуничтожению повествователя?

И еще одно: эта «антибиография», как в подзаголовке определяет ее Кучок (а такой подзаголовок, в конце концов, не может не быть значимым), бросает вызов биографии: и то, и другое — обещание создать самого себя (ex nihilo?). Если роман Кучока прочесть в публицистическом контексте, то действительно — давно пора выбраться из гнили, в которой нам выпало жить, особенно последнее время. Я не усматривал бы здесь, как поступает часть рецензентов, только критику «патриархального общества» (это как раз дело второстепенное, хотя и бросается в глаза) — роман, ведущий к самоуничтожению повествователя, имеет все же более широкие амбиции. Не случайно выгребная яма взорвалась именно теперь. Хотя, разумеется, различие реакций мужчин и женщин заслуживает углубленного гендерного анализа (предупреждаю: с моей стороны это шутка):

«Женщины обморочно стонали:

— О Боже, выгребная яма взорвалась…

Мужчины угрюмо ругались:

— О бляха, взорвалась выгребная яма...»