ПУТЕШЕСТВИЕ ЯРОСЛАВА ИВАШКЕВИЧА ИЗ ВАРШАВЫ В ПЕТЕРБУРГ

Он впервые оказался в прежней столице империи (в пределах которой родился), когда ему было почти 80 лет, в 1971 м. Любезные гиды показывали ему самые интересные места, здания, коллекции. Он молчал. Ни о чем не спрашивал. Слушал и смотрел.

Ему незачем было спрашивать, как дотошному туристу. Он знал. Он знал этот город по книгам. Этот город был в нем. Теперь он только сравнивал. А вернувшись в Польшу, написал небольшую книжку под названием «Петербург» (о ужас! ведь город носил тогда имя вождя революции). Она вышла в 1976 году.

Ивашкевич описал в ней свое немое присутствие на берегах Невы. Мы видим, как он стоит перед домом, где была квартира Александра Блока, и смотрит вверх, на окна, из которых русский поэт смотрел вниз. Видим его под окнами Аничкова дворца, за которыми разыгрывался роман Николая и красавицы Натальи, перед казармами Павловского полка, где в молодости служил замечательный польский писатель, один из самых беспокойных польских умов ХХ века — Виткаций. Поэт стоит на Марсовом поле и удивляется, что оно такое маленькое.

Он молчит, и стены молчат. Впрочем, о многом можно пока только догадываться. Как-никак до перестройки еще десять лет. Но у литературы есть свои способы водить деспотов за нос.

Собственно, «Петербург» — сборник очерков о писателях, связанных с этим городом (о Радищеве, Пушкине, Достоевском, Блоке и блокадных поэтах), иногда — об их связях с Польшей или поляками; наконец, о роли Петербурга в жизни и творчестве польских писателей (Мицкевич, Виткаций).

Одна из тем книги Ивашкевича — трагическое сопряжение творчества и власти. Но власть — это не только люди: царь, придворные, чиновники. Это и сам город, его архитектура, планировка, колорит, побуждающие личность к почтению и смирению. Кажется, город говорит: ты всего лишь маленький человечек под копытами Медного Всадника, твои чувства текут по каменным руслам каналов.

Да, страдание. Но оно стимулирует творчество, через него входят в историю, как пишет Ивашкевич в очерке о ленинградском искусстве времен блокады.

Ивашкевич завидует польским художникам, которым дано было ощутить атмосферу петербургской культуры начала ХХ века. Ведь это была одна из европейских столиц искусства, цветущего даже под полицейской нагайкой.

В «Петербурге» есть прозрачные политические намеки. Отчетливей всего они, конечно, в очерке о Радищеве. Это портрет вечного диссидента. Польский писатель, которого считают оппортунистом, склоняет голову перед гражданским неповиновением. В тексте о Пушкине достается полиции: «Потребовались долгие годы усилий Бенкендорфа, чтобы система усовершенствовалась, укрепилась и стала не только тем, чем она была при правлении последних Романовых, но вообще образцом полицейских методов».

Ивашкевич четко формулирует взгляд на отношения между поляками и русскими, и в этом на помощь ему приходит Блок: «Стыд, злость и жалость чувствовал он, видя, как между поляками и русскими вклинивается “русская военная сволочь”».

Отношения эти бывали очень запутанными, в том числе из-за сложных семейных связей и культурных влияний. «Сенаторша Готовцова, — вспоминает автор, — дочь полковника Заболоцкого, того, что отдал приказ стрелять в демонстрацию на Замковой площади в 1861 г., воспитывавшаяся в Варшаве, в шутку попрекала его тем, что у него дурной польский выговор».

Ивашкевич рос на скрещении влияний польской и русской культуры. Его юношеские стихи написаны по-польски и по-русски, а среди польских есть переводы из Игоря Северянина и Анны Ахматовой, сделанные еще до революции. В его неопубликованных записях 1966 г. мы читаем: «Вся сила польской культуры — пока она была рассеяна и впитывала соки России, Украины, Кавказа. Теперь корням неоткуда черпать соки, отсюда измельчание».

А несколькими годами позже, перед самой поездкой в Ленинград, он записал: «“Поэзия русской действительности по «Евгению Онегину»”. Эта тема первого сочинения, которое я писал в Киеве в 1909 г., осталась во мне на всю жизнь». Он подумывал о том, чтоб написать «петербургский рассказ» о Чайковском или «Сентиментальное путешествие из Москвы в Петербург». Был у него даже такой замысел: «Может, посидеть немного там, у них, чтобы написать что-нибудь не только для нас, а и для них».

Ивашкевич верил в примиряющую силу литературы, которая помогла бы обеим сторонам освободиться от чувства вины. Порой парализующего, как в случае Блока, который не сумел окончить свою «польскую» поэму «Возмездие». Почему? — не раз спрашивает Ивашкевич. И не находит ответа.

В «Петербурге» нет однозначных утверждений. Но это и не собрание путевых заметок, какие писал иногда Ивашкевич. Это запись общения писателя с мифом города, мифом тревожащим и творчески плодотворным. И общения с реальным Ленинградом, на который он смотрел, как на сон.