ИЗ РЕДАКЦИОННОЙ ПОЧТЫ

С большим, к сожалению, опозданием познакомясь с опусом главного редактора журнала «Наш современник» С.Куняева «Шляхта и мы» (№5 за 2002 г.), сочла своим долгом отозваться на него, поскольку автор ополчается в нем и на меня, и на редактора «Новой Польши» пана Помяновского, и на поляков вообще, искажая всю польскую историю. Не являясь специалистом по истории русско-польских отношений, не беру на себя смелость досконально проанализировать упомянутый опус С.Куняева. Но и промолчать не могу, коль скоро прямым предметом куняевских инсинуаций становится также моя публикация в «Новой Польше» (№11 за 2001 г.) отрывков из воспоминаний моего отца о его пребывании в польском плену в 1919-1921 гг., которые в 1931 г. были напечатаны в «Новом мире» (№№4 5). За что и я, и поместивший эту публикацию в «Новой Польше» г н Помяновский удостаиваемся обвинений ни мало ни много, как в «бессовестности» и даже «постыдном» «идеологическом подлоге» («Наш современник», указанный номер, с.119-126).

Начну с того, что г н Помяновский отнюдь не заказывал мне никакой «реплики» (моя публикация названа: «Реплика», к вопросу об «анти-Катыни»). Не вносил он от себя в мою публикацию и никаких поправок или сокращений. Отрывки выбирала я сама, послав свою «реплику» совершенно самостоятельно, по собственному естественному побуждению, как любой читатель, пишущий в газету или журнал, с чем он согласен или не согласен. Я была не согласна с появившимися в нашей прессе в связи с 60 й годовщиной расстрела польских военных в Катыни в 1940 г. статьями, где это известное злодеяние сталинского режима уравнивалось с положением красноармейцев в польском плену в начале 20 х годов с целью, так сказать, «нейтрализовать» катынское преступление всем перенесенным нашими пленными в «белой» Польше.

Свидетельство моего отца, побывавшего там, говорит, однако, что участь наших пленных (несомненно, незавидная!) все же не идет ни в какое сравнение — ни по обращению с пленными, ни вообще в том отношении, что этот плен не предполагал какого-либо заданного правительством истребления — с санкционируемыми сверху массовыми преступлениями, будь то Катынь, немецкие лагеря уничтожения или ГУЛАГ. В доказательство я и привела в воспоминаниях отца в основном (подчеркиваю: в основном) примеры хорошего, сочувственного, даже иногда заботливого (!) отношения к нему со стороны польских военных и гражданских лиц.

Да, конечно, были в польском плену жестокости — и никто, ни отец, ни я в своей перепечатке о них не умолчали. И грубость («пся крев, большевик!»). И выворачивание карманов, отбирание польскими солдатами носильных вещей — вплоть до прямого мародерства. И с колотыми ранами трупы «явно не защищавших с оружием свою жизнь». Брань, зуботычины, палочные удары, даже «покалывание штыками» на работах слишком неповоротливых, нерадивых... Убийство якобы «при попытке к бегству»... И присвоение отпускаемых на содержание пленных без того не щедрых средств... Болезни... Все это читатель найдет на стр. 56-59, 61 упомянутого номера «Новой Польши». Даже то, что С.Куняев выдает за якобы злонамеренно опущенное не то мной, не то г ном Помяновским (например, замечание отца, что «на каждого вернувшегося в Россию пленного приходится двое, похороненных в Польше», «Наш современник, с.121; ср. «Новая Польша», с.59. Недосмотр?.. Или уже Ваш, тов. Куняев, неожиданный «подлог» ?...).

Но было ведь и совершенно другое, прямо противоположное! И это не какой-нибудь там случайный или не случайный «подлог», это свидетельство непосредственного очевидца, может быть, даже предвзятого, так как убежденного коммуниста. Была и просто жалость (польского капитана медицинской службы, с.57 «Новой Польши»). Возникали и «почти сердечные отношения с более снисходительным к пленным капралом» (с.58). Скудность медикаментов словно восполняло сочувственное, человечное обращение « докторши» с моим больным отцом (с. 59). Госпиталь посещали гражданские лица, жители, снабжая больных книжками (с.60). Принимались и «кое-какие меры» для облегчения лагерного быта (там же). И, наконец, отца, пленного, выпускают в город — заниматься языком с дочкой чиновника (!)... И ее — больше, «нежели просто благожелательные» — разговоры с ним, «большевистским», «еврейским» «комиссаром»; ее предостережения против особо зловредных лагерных чинов (там же). И это, видите ли, — польская «Катынь»?..

Все дело, однако, в том, что С.Куняеву нужно совсем не это. Не объективность, которую мой отец, вдвойне «враг», потому что еще и коммунист, стремился сохранить, не оправдывая (в чем достаточно низко подозревает меня Куняев), но и не очерняя поляков (за что сам и пострадал. Не погиб в польском плену, чтобы через шесть лет [после публикации воспоминаний. — Ред.] получить пулю в затылок едва ли и не за эту объективность, ибо в числе прочих невероятных обвинений ему, тогда ответственному работнику наркомата иностранных дел, было предъявлено и такое: шпионаж в пользу Польши). Одержимому слепой полонофобией С.Куняеву нужно только все оскорбляющее, унижающее поляков и... — тут приоткрывается его истинное лицо националиста-великодержавника — заодно также польских и российских евреев. Озлобленная полонофобия то и дело перерастает у него в не менее ожесточенный и откровенный антисемитизм. Даже уличая в нем (наравне с антирусскими настроениями) поляков, он и эту их юдофобию с лихвой перекрывает своей собственной. Трудно даже понять, с чем и кем он в первую голову воюет: с «особым польским расизмом» (с.86, здесь и дальше — страницы «Нашего современника»), то есть с исконной «шляхетской» русофобией, якобы вошедшей в «генотип» всего народа, с польскими антисемитами или нашими «полонофилами» (считай опять же: евреями). Но во всех случаях — во имя агрессивной и непререкаемой ксенофобски заостренной российской великодержавности.

Вот зачем и начинает он перелопачивать историю, ища, как бы побольней лягнуть, осмеять, уязвить «шляхту» (поляков). Оказывается, еще в Смутное время, когда, как известно, поляки хотели оттяпать пол-России, да не удалось, те, кто был, говоря современным языком, «интернирован» на севере, всё приставали к русскому начальству, жалуясь, как им плохо, хотя жили там не хуже, «чем наши военнопленные в польских лагерях... в 1919-1920 годы» (с.84). Известно и барственно-спесивое и просто зверское обращение их с белорусами «и особенно украинцами» (там же). И так было «что в ХVII веке, что в конце ХХ го..» (с.87-88). Нравы, хоть немного и «смягчаются», а все равно «подчинены генотипу, который и в феодальные, и в пилсудские, и в демократические времена нет-нет, да и вылезет из-под благопристойной оболочки...». А разные там национальные добродетели, в том числе польское сопротивление во Вторую мировую войну — просто романтический «миф», иллюзии, раздутые поэтами, режиссерами и прозаиками, чтобы приукрасить себя и свою историю (с.101-102). И, подогревая свое презрение, автор призывает себе в помощь... кого же? Не только Пушкина, чье стихотворение «Клеветникам России» восхваляется не просто за «польский сюжет», но и как бичующее якобы вообще «сатаническую антанту всех антирусских сил Европы» (с.91). Ссылается и на других, «самых славных», деятелей русской культуры, которые-де тоже «были свободны от полонофильства» (с.90), в том числе на Л.Толстого. И его роман «Война и мир» С.Куняев опять встраивает в свою глумливо-ожесточенную полонофобию. Но, цитируя сцену (с.106), где обожающие Наполеона польские уланы бросаются вплавь через Неман, не замечает, что сцена эта направлена именно против Наполеона, равнодушного к их действительно бесполезной, но все равно самоотверженной удали. (Кстати, не грех бы тов. Куняеву прочитать рассказ Толстого «За что?», где подлинное отношение к полякам — жертвам царской каторги и их самоотверженным женам — обнаруживается яснее ясного). Нет, что уж там: Куняев не гнушается привлечь себе в союзники и такую достаточно одиозную личность, как «незаурядный человек» Булгарин, ибо он, даже будучи сам польских кровей, не жаловал шляхты (с.95). Мало того: прибегает к «авторитету» гитлеровцев, чуть не с мстительным упоением цитируя отзывы самого Гитлера, Гиммлера и Геббельса о поляках как о «неполноценном населении», об их «расовой неполноценности» («видимо, доктор Геббельс послушал, как поляки, желая унизить русских, называют их «азиатами», «варварами», «татарами», а украинцев — «быдлом», и понял»... как «с ними должно разговаривать...» (с.88). «Так, что давно бы следовало полякам помолчать о якобы совершившемся в 1939 году четвертом разделе Польши» (с.103), ибо это-де некий «справедливый реванш» (там же), заслуженное «историческое возмездие» (с.120) за постоянные польские притязания на русские земли...

Ну, а кто же союзники этого исконного врага России у нас, так сказать, «пятая колонна»?.. Конечно же, вольные и невольные «полонофилы» (у Куняева — синоним прежде всего евреев). Он — по аналогии со знаменитым «списком Шиндлера» (или в пику ему?) — изобретает какой-то список Британишского (с.89 и др.), куда заносит имена Слуцкого, Самойлова, Рейна, Кушнера, Бродского, Эппеля и других литераторов, переводчиков с польского. Это они, вкупе с Британишским, с «Александром Пинхусовичем Межировым», с «Юнной Пейсаховной Мориц» и прочими (с.108-129) втихую, «мягко управляют» нашими «мыслями», внедряя в русское сознание предосудительные полонофильские симпатии. В своем антисемитском самозабвении С.Куняев доходит даже до того, что и катынский расстрел приписывает евреям (некоему Райхману, с.124). Впрочем, вершины это куняевское обличительство достигает в связи с расправой населения местечка Едвабне с тамошними евреями после прихода немцев в 1941 г.; с этим «польским Холокостом», которому уделяется целая глава («Холокост по велению сердца», с.110 и дальше). Невзирая на то, что сами же поляки раскрыли это злодеяние и были им потрясены, С.Куняев дает здесь полную свободу своей полоно-, а заодно, если не больше, юдофобии. Именно здесь достигает поистине клинического накала это сочетание: полонофобии и злорадно переплетаемой с нею ненависти к польским и русским «полонофилам» и русофобам — всем этим « познерам, сванидзе и киселевым» Ведь именно по их «планам» русские должны считаться главными антисемитами!.. А тут незадача, поляки спутали карты (с.111).

Невозможно перечислить все ехидные куняевские выпады против Катыни... против Варшавского восстания... Андерса... Бальцеровича... даже Ельцина и Квасневского (с.112) — выпады, порой граничащие чуть не с призывами к погромам (ср. с.116, 120); воспроизвести сам его издевательски изощренный тон. Да и нет у меня никакого подобного желания. Хочется только задаться вопросом: и не стыдно, не совестно самому-то тов. Куняеву пытаться любой ценой навязать читателям свое зоологическое недоброжелательство, взвинтить низменные антипольские, антисемитские чувства, опять и опять раздувая костер взаимного недоверия, подозрительности и вражды между народами? Перессорить русских с поляками и евреями, Восток с Западом, очернить живых и мертвых, правых и виноватых?.. Походя, ни за что ни про что, опорочить и доброе имя редактора «Новой Польши», уважаемого человека, заслуженного деятеля польской культуры?.. Не говоря уж обо мне, посвятившей более пятидесяти лет переводу и изданию польской литературы от польских сказок до произведений Конопницкой, Словацкого, Сенкевича, Потоцкого, Тетмайера, Ожешко, Реймонта, до Жеромского, Корчака, Ивашкевича, Филиповича, Боровского, Броневского, Анджеевского и многих других.

Впрочем, разве в состоянии устыдиться человек, для кого ровно ничего не стоят людские судьбы и жизни, расстрелы, смерти, инфаркты? Кто может с таким (наигранным?) пренебрежением писать хотя бы, например, о кампании против «космополитов» в СССР?.. Дескать, пресловутое советское, гулаговское государство — «ну что оно делало? Разогнало Антифашистский комитет, расстреляло 13 человек... пошумело... кого-то уволили, кто-то... не прошел в вуз или на повышение... Кто-то получил инфаркт, кто-то инсульт...» (с.116). И рядовые «русские люди» «ни в годы войны и оккупации, ни во времена сталинской послевоенной диктатуры, ни в эпоху безвластия на рубеже 80-90 х годов... не устроили ни одной своей Едвабны! А они ведь имели на это мстительных ветхозаветных прав не меньше, но, может быть, больше, нежели шляхта..» (там же).

Конечно, добрая воля «Новой Польши» разобраться или не разбираться глубже в злопыхательских нагромождениях тов. Куняева. Жаль только, что наших полонистов и нашу печать они, насколько я знаю, оставили почему-то безразличными и безучастными.

С искренним уважением

Н.Подольская

Москва, февраль 2004