ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Нету дня, когда мне не случилось бы переживать специфические удовольствия, связанные со слушанием «Последних известий» по радио и просмотром утренней печати: афера на афере едет и аферой погоняет. При этом сам предмет афер неинтересен — я обращаю больше внимания на их характер: в основном это мелкие жульничества, вранье, мошенничество, кражи, но происходящие в кругах власти. Они складываются в картину политической жизни, знаменующуюся преобладанием партийных и частных интересов, жизни, где мышление в категориях государства и его интересов отодвигается на задний план. Участники политической игры делятся на «своих» и «чужих», а общество рассматривается как объект манипуляций. Если бы не СМИ, которые все более явно становятся основным гарантом сохранения демократического порядка, все эти аферы замалчивались бы и утаивались, а государство превратилось бы в усадебный двор «групп, отправляющих власть», как называют это комментаторы попыток захвата политиками рынка СМИ.

Какова в этом роль интеллигенции? Ее попробовал определить проф. Ежи Едлицкий в разговоре с Барбарой Н. Лопенской на страницах последнего номера (2003, №7) недавно превратившегося из ежемесячного в ежеквартальный журнала «Res Publica нова»:

«Наша потенциальная роль в политике не из того берется, что наши взгляды благородней и испробованней, чем у других, но из того, что мы профессионально обязаны уметь их толком обосновывать. Кризис государства, наблюдающийся ныне в Польше, требует такого глубокого анализа, менее перегруженного эмоциями момента. (...) Тем не менее я считаю, что „грамотные умники” (как нас называли в конце XVIII века) обязаны время от времени высказываться по вопросам государственной и общественной жизни. Кстати, если брать в целом, уровень польской политической и социальной публицистик я считаю совсем неплохим. (...) Есть авторы, которых всегда стоит читать, а тексты их — вырезать и складывать в папки. Деградация политической жизни возникла у нас не от недостатка речей, но от дурного состояния общественной нравственности, обусловленного сравнительно низким уровнем цивилизации и образования, а также некоторыми врожденными недостатками демократии, против которых еще не изобрели эффективного противоядия. Перемены в нравах требуют десятилетий. И что тут может публицист? Написать, что нужна Речь Посполитая №4, ибо модель №3 изжила себя? Лучше уж, может быть, тогда сказать, что маловероятно, чтобы в таком обществе, как наше, возникла безупречная политическая партия, которая завоюет большинство голосов. Большое социальное движение на пять минут оказалось возможным. (...) Я не чувствую себя нравственно ответственным за политику, чувствую себя нравственно ответственным за Речь Посполитую. Мне очень жаль, когда молодые люди говорят, что польское государство их не касается, или ведут себя так, будто его состояние их не касалось. Я воспитан в патриотическом духе, необязательно в смысле апологии польских восстаний, но заведомо в духе уважения к людям, для которых независимость была великим делом, которые за нее боролись, погибали и ради нее работали. В то же время я знаю, что эта этика ушла в песок, что угасло что-то, что было подлинным содержанием жизни целых поколений. (...) Я не выношу, когда к государству относятся, как к субъекту контракта. Когда тот или другой публицист пишет, что хотел бы узнать, на что правительство тратит деньги, он проявляет такое отношение. Правительство для него — правление компании, в которую он вложил капитал. Не выношу таких умонастроений. Нация, как говаривал Эдмунд Берк и его последователи, — это не компания по торговле перцем. (...) Представляют ли собой государство, общество, нация какое-то нравственное целое или нет? Я считаю, что с того момента, как польское государство перестанет быть хоть каким-то нравственным целым и станет лишь комитетом, управляющим локальными и потребительскими интересами граждан, наступит конец вековой этики, и у меня нет никакого желания быть свидетелем этого. (...) Уже пришли те новые, кто до сих пор ничем в жизни не должен был жертвовать ради страны, ради отечества, ради своего города. Много раз в жизни я противостоял концепциям биографического детерминизма, ибо считаю, что он не имеет такого значения, какое ему придают. Говорил и писал, что не верю в „поколения”: мое взаимопонимание с людьми никогда не зависело от их возраста (...). Мы свободны и лично ответственны за наши привязанности, за взгляды и позиции по отношению к миру. Но есть некоторые вопросы — некоторые вопросы! — где оказывается, что это не так. Такой вопрос — цена свободы. И в этом вопросе на самом деле можно понять друг друга только внутри своего поколения».

Интервью Едлицкого напомнило мне дискуссию о цене свободы, начатую в июне 2003 г. статьей Ежи Сосновского «Свобода задаром?», напечатанной в «Газете выборчей» (№150). Автор (1962 г.р.), уже издавший три замеченные и высоко оцененные критикой книги прозы, — представитель поколения, которое в начале преобразований довольно резко отмежевывалось от социально-политической проблематики, декларировало свою приватность и обособленность, специфически воспринимало либеральный подход. Теперь наступило время переоценок:

«По всей вероятности (...) никто кроме меня уже не помнит публицистику, которую я печатал в начале 90 х. (...) Но близкие мне тогда идеи, довольно общо называемые либеральными (...) с некоторого времени возбуждают у меня сомнения — и я достиг точки, в которой чувствую себя обязанным об этом написать. (...) Травмированные всемогуществом государства реального социализма, мы хотели государства, мировоззренчески нейтрального, защищающего только те ценности, вокруг которых сложилось всеобщее согласие. Школа должна была обучать самостоятельности мышления и терпимости к инакомыслящим. Вместо иерархической культуры мы хотели открыть свободный рынок идей и эстетических пристрастий (...) Закон должен был очерчивать как можно более широкий круг, предоставленный деятельности граждан, которые живут по-своему и дают жить другим. (...) Если государство с помощью правовых предписаний и соответствующих служб (...) вмешивается лишь при нападении на ценности, вокруг которых можно ощущать единодушное согласие; если законодательные рамки можно установить лишь вокруг ценностей, стихийно признаваемых всеми кроме очевидных бандитов, — значит, в польскую публичную жизнь скрыто возвращается принцип liberum veto. В результате, собственно говоря, никакие ценности, кроме жизни (тех, кто уже родился) и собственности, т.е. никакие иные ценности, кроме прагматических, не могут быть защищены. Все остальные натолкнутся на больший или меньший хор протестов. (...) Провозглашение любой выразительной системы ценностей, если это не наша либеральная система, легко признать проявлением нетерпимости, даже если провозглашающий вовсе не предлагает правовой дискриминации своих противников. В результате стирается граница между существующими в Польше действительными энтузиастами авторитарного государства, настоящими врагами свободы, и людьми, которые лишь иначе понимают ее объем и источники. (...) Молчаливая (...) посылка утверждаемой нами свободы и терпимости — признать, что одно из двух: либо человеческая природа стихийно хороша, либо семейные и дружеские круги будут успешно помогать тому, что в ней есть хорошего. Между тем из коммунизма мы вышли как общество, в значительной степени деморализованное; капитализм поставил перед нами искушения беспрецедентной в нашей жизни привлекательности; а семейные связи давно уже подвержены прогрессирующей атрофии. (...) Я не стал в один прекрасный день поклонником учения о естественном праве, высеченном в совести и получившем словесное выражение на страницах Библии. Но альтернатива, т.е. банализированное понимание Ницше, дающее каждому человеку сверхчеловеческое право устанавливать ценности, вызывает трезвое замечание того же Ницше о том, что человек, отбрасывая повиновение, часто отбрасывает свою единственную добродетель. Для большинства из нас указателем должны служить, хочешь не хочешь, традиции (...). Если этих традиций не передает дом, иначе развалился бы, не учит им школа, иначе ее обвинят в индоктринации учащихся, а поп-культура их заглушает или переиначивает — положение делается неприятным. Свобода внезапно оказывается не столько даже неудачным, сколько ничего не стоящим даром. Ибо свобода, которую мы возлюбили, — не ценность в себе, но необходимое условие проведения ценностей в жизнь. Ценности же (выжмем это из себя) остаются ценностями, если проводятся в жизнь с чувством нравственного долга, а не в результате преходящего желания. (...) Консервативный лагерь вроде бы убеждал, что цельная нравственная система позволяет избежать конфликта ценностей, а значит, может и должна отразиться в законодательстве, образовании и культуре. Ополчение либералов умело ответить на это, что, раз конфликты ценностей в жизни случаются, культура должна давать от них отдых (...), школа обязана лояльно предупреждать о таких конфликтах, а правовая система — быть как можно более гибкой; и все это для того, чтобы не увеличивать страданий граждан. (...) Борясь с окостенелостью права и нравов, подавляющих личность, мы начали пропагандировать бескостные позиции. (...) Между тем нечему радоваться: общества без традиций, без аксиологического и/или институционального костяка подвергается распаду. Страх перед людьми, которые из этих традиций и костяка могут сделать бич на всех инакомыслящих, страх перед цензурой и тоталитаризмом — страх, добавим, обоснованный, — приводит к тому, что не видишь куда более близкую опасность — нигилизм. А он подсказывает, что в общественной каше, где подонков и дураков не отличить от умных и порядочных людей, потому что все ко всем относятся терпимо и каждый каждого обогащает, что в такой общественной каше живется куда удобней. На короткий срок это, по-видимому, верно. А на долгий?»

Вопрос Сосновского — это вопрос, разумеется, риторический. Отвечать на него надо, участвуя в гражданской жизни, а не выступая в ораторских соревнования. Статья Сосновского стала исходной точкой летней дискуссии на страницах «Газеты выборчей», а тем временем наша социально-политическая жизнь по-прежнему порождает аферы, доказывающие, что в этой общественной каше, не только удобней живется, но и легче скрывать гнусные замыслы. Каша — это не структура, а неопределенное месиво, которое не меняет своего характера, хоть вилами его перепаши. Чтобы создать нужную структуру, необходимо связывать порванные нити традиций, от которых зависит смысл долгожительства общества. Как делать это сегодня, в постмодернистском мире «конца истории»? Что такое традиции для тех, кто «ничем в жизни не должен был жертвовать ради страны, ради отечества, ради своего города»? На этот вопрос пытаются дать ответ на страницах «Плюс-минуса», воскресного приложения к газете «Жечпосполита» (2003, №206) Роберт Костро и Казимеж Михал Уяздовский (последний был министром культуры в правительстве Ежи Бузека). В статье «Обрести память» они пишут:

«Критическое отношение к своему прошлому сильно укоренено в польских интеллектуальных традициях (...). Современная критика не столько вырастает из заботы об улучшении национального состояния, сколько порождается модой на „герменевтику подозрений”, а может быть, это в еще большей степени комплекс неполноценности польской интеллигенции, который проявляется в том, что мы постоянно созерцаем себя в зеркале чужих мнений. Этот комплекс — одна из основных черт глубокого кризиса патриотизма и занижения польских чаяний. (...) Мы хотим любой ценой быть европейцами, часто забывая, что быть европейцем — это быть французом, немцем, англичанином, испанцем. В период коммунизма, несмотря на цензуру, мы вели серьезные споры о смысле различных патриотических позиций. (...) После 1989 г. наш интерес к истории оскудел. Многим людям казалось (...) что прошлое важно лишь для угнетенных, несчастных народов и что оно больше не нужно. (...) Сегодня, однако, эта атмосфера вновь меняется. Все повсеместней видны пороки III Речи Посполитой, все острее мы нуждаемся в ценностях, которые могли бы помочь основательно ее реформировать или заложить фундамент IV Речи Посполитой. (...) В связи со слабостью нынешних авторитетов и кризисом доверия к политическим решениям следует обратиться к более широкой перспективе, которая позволяет видеть больше и лучше, увидеть смысл там, где текущие споры его затушевывают».

Такую перспективу дает исторический взгляд, восстановление традиций, где требование свободы составляет центральный вопрос.

«Так возможно ли оживить историю? Не стала ли она для современного человека чем-то скучным и нежеланным? (...) Нам ясно, что распространение исторических знаний составляет важный элемент гражданского воспитания. Без активной деятельности в этой сфере мы будем осуждены на то, чтобы только объясняться в несодеянных грехах, на роль объекта исторической политики других государств. Нам нужны не только пассивные знания, но и активность, „историческая политика”, прежде же всего союз поверх профессиональных и социальных разделений, который поможет преодолеть опасную инерцию. В число важнейших элементов такой активной исторической политики должны войти улучшение качества исторического образования в школах, укрепление существующих — общественных и независимых — учреждений и программ, которые играют важную роль в документации и популяризации истории (...), обязательство учреждений, отвечающих за пропаганду образа Польши, поднять эту проблематику (...), наконец необходимо создать современное учреждение музейно-исследовательского характера, активно выходящее навстречу нуждам современного эстетического и эмоционального восприятия. Такое учреждение, посвященное истории Польши, могло бы называться Музеем свободы».

Признаюсь, что идея сдать свободу в музей, тем более государственный, возбуждает у меня серьезные опасения. Кстати, такой музей в Европе уже существует: в Берлине на Фридрихштрассе, 44 десятки лет работает учреждение, которое обычно зовут «Музеем Стены». Может быть, стоит напомнить о нем более широкой публике в то самое время, когда в СМИ, и не только польских, идут многочисленные споры о том, как документировать преступления и свободолюбивые порывы обществ ХХ века... Там все это уже есть.