ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Польша "вернулась" в Европу, что, разумеется, стимулирует воображение публицистов и эссеистов. Вступление в Евросоюз неизбежно меняет политическое и экономическое положение страны. Но в то же время встают вопросы о том, какую роль предстоит сыграть внутри ЕС новым странам, насколько они будут влиять на преобразование его структур, какие ценности внесут и какие им достанутся выгоды от участия в сообществе. Будет ли ограничен суверенитет отдельных стран? Будут ли экономически развитые страны произносить решающее слово в делах стран более бедных? Подобных вопросов в текущей публицистике появляется все больше.

В последнем номере вроцлавской "Одры" (2004, №5), который открывается - символически? - фрагментом перевода "Божественной комедии" Данте, заслуживающей внимания показалась мне статья Адама Хмелевского "Трудное возвращение в Европу":

"Однажды Махатму Ганди спросили, что он думает о западной цивилизации. "Это была бы неплохая идея", - ответил он. Трагедии ХХ века оправдывали осуждение Запада, содержащееся в ответе Ганди, который верно давал понять, что от отцовства этих трагедий не может отречься вся западная "цивилизация" - не только Германия, но и другие могущественные народы Европы. Несколько десятков лет спустя страны, ответственные за катастрофы ХХ века, сделали выводы из своей истории и стали источником надежды. 1989 год дал этой надежде шансы на осуществление (в значительной мере благодаря борьбе поляков за свободу - борьбе, проводившейся теми методами, которые в свое время предлагал Ганди). Европа получила возможность созидать новую западную цивилизацию, которая встретила бы поддержку Ганди. Речь идет о цивилизации, управляющейся законами, которые служат каждому, а не только самым сильным. Это надежда не для одной Европы, но и для всего мира".

Как мы видим, глобальная перспектива начинает господствовать. Это представляется неизбежным. В фильме Анджея Титкова "По подобию Яцека", показанном по телевидению в день смерти Яцека Куроня, одна из ближайших его сотрудниц, Иоанна Щенсная, сказала, что когда Яцек счел проблемы Польши, в общем, решенными, то "его начал волновать весь мир". И трудно не волноваться, когда взаимозависимость отдельных стран и регионов становится все более очевидной. Однако в то же время она заставляет по новому формулировать вопросы международных отношений и само понятие политики. Хмелевский пишет:

"Тайна предшествующего, а также будущего (хотя в нем нельзя быть уверенным) успеха Европы - это попытка включить в реалии международной политики новое понимание политического единства. Единство, как и свобода, выступает в двух видах. Существует единство навязанное или вынужденное и единство, выработанное путем переговоров или в процессе аргументации, имеющей целью взаимопонимание: единство навязанной догмы и единство достигнутого в переговорах компромисса".

Понятно, что только второе решение создает условия для того, чтобы использовать шанс "новой западной цивилизации". Куронь подчеркивал, что он человек "позитивного компромисса", и думаю, что это понятие сегодня стоит выдвинуть на первый план: позитивный компромисс, по Куроню, - это такой компромисс, в котором нет стремления, чтобы одна из сторон что-то теряла, зато обе стороны что-то приобретают. Единство, достигаемое путем таких переговоров об условиях сосуществования и сотрудничества, дает всем участникам чувство участия в создании сообщества, стимулирует творческие, а не разрушительные силы. К этим разрушительным силам несомненно принадлежит национализм. Хмелевский это подчеркивает:

"Европа, на которой лежит вина за бедствия ХХ века, должна быть заинтересована в том, чтобы одержать верх над национальными амбициями, которые представляли и представляют для нее угрозу. Она стремится достичь этого "бегством вперед", к наднациональному и надгосударственному организму, который основан на принципах, вытекающих из второго понятия единства, и, в немалой степени уважая национальные амбиции, в то же время направляет их и преобразует антагонизмы, до сих пор бывшие разрушительными, в антагонизмы творческие".

Как считает автор, поляки этого не понимают и тем самым не способны сделать существенным вкладом в новый проект цивилизации тот выигрыш, каким был успех "круглого стола" 1989 года. Характеризуя позицию властей Польши на переговорах о вступлении в ЕС, Хмелевский пишет:

"Истоки бездарности правительства нужно искать не в слабости бывшего премьер-министра, который считался человеком сильным, а в интеллектуальной слабости концепции роли Польши в мире. (...) Польша сыграла серьезную роль в ослаблении Евросоюза, беспрекословно став на сторону Америки. Это решение официально было принято в заботе о польской национальной безопасности, которую ЕС, лишенный общей внешней и оборонительной политики, не в состоянии нам обеспечить".

Это, однако, не меняет того факта, что, как пишет Хмелевский, "польская внешняя политика допустила серьезные ошибки". Чтобы их исправить необходимо, по его мнению, выполнить следующие требования:

"1. Безоговорочно и как можно скорее принять конституционный договор.

2. Решительно включиться в созидание европейской внешней и оборонительной политики.

3. Отменить хотя бы некоторые шаги, которые в результате крупных расходов на военные цели превращают Польшу в странную милитаризованную зону (...).

4. Направить хотя бы часть этих средств на осуществление политики нововведений".

И, наконец, задача, которую невозможно недооценить:

"Польша должна также включиться в европейский проект "более широкой Европы", т.е. в создание кольца правильно управляемых стран к востоку от ЕС. В этом вопросе Польша может сыграть ключевую роль по геополитическим причинам: расширение Евросоюза совершенно изменит его восточную границу, которая будет состоять главным образом из границы Польши с Белоруссией и Украиной. Речь идет о том, что Евросоюз намерен повысить свою безопасность не за счет дальнейшего сильного присутствия США в Европе, а, в частности, благодаря кольцу стран, управляемых в соответствии с конституционными ценностями, творящими новое, послевоенное европейское самосознание, - свободой, демократией, соблюдением закона".

Совершенно иначе разбирается со своей "европейскостью" Яцек Бохенский, писатель, крепко укорененный в традициях античности, но не остающийся в стороне и от современных тем. В последнем номере краковской "Декады литерацкой" (2004, №2) он напечатал эссе "Может, и нету, но пусть будет. Ответ на вопрос: что значит быть европейским писателем". Он начинает с анахроничного вопроса: "Я, европейский писатель. Ладно, ну и что?" - и, рассмотрев взаимосвязь понятий "писатель" и "литератор", продолжает:

"Через минуту, в эссе, которое сейчас возникает, мне придется к существительному "писатель/writer" прибавить эпитет "европейский". European writer? Существует ли нечто такое? Мы знаем, сколько зависит в Польше от английских слов, которые мы так охотно принимаем и которые потом творят материальную действительность в соответствии со своей семантикой, всегда отличающейся от польской. Это тонкое различие, однако английский/европейский язык будет у нас творить бытие и определять нормы, тем более что он будет не столько английским/европейским языком (на этот счет у меня большие сомнения), сколько английским/всемирным, каковой он и есть уже. Выходит, не европейский писатель, а писатель в эпоху глобализации? Глобальный писатель? Да только в таком случае он уже не писатель! Он уже writer, занимающийся, вероятно, какой-то постлитературой. А мне важно, чтобы писатель в XXI веке оставался писателем, литература оставалась литературой, культура - культурой. (...)

Я писатель европейский, а если это не так, то хочу им быть. (...) Но, может, попросту польским. На этом вопросе надо остановиться. Один мой русский читатель, не западноевропейский, а русский, который значение слова писатель (по-русски в тексте. - Пер.) понимает наверняка лучше, чем я, сказал мне однажды, что нет смысла так мучиться над языком, как я наверняка мучусь. (...) ...зачем весь этот труд, спрашивал он, над мало кому известным языком, который сразу надо переводить на другие языки? Сегодня, в интегрирующемся мире новейших средств связи и информации, нужны предложения, легко поддающиеся переводу, без изысканных фигур, стилистических особенностей, затруднительных метафор, короткие, простые, по возможности не многозначные предложения. Только такие хорошо выходят в переводе. (...) Русский выразил точку зрения, в известной степени американскую. А я не гожусь в американские писатели/writer'ы польской национальности в Евросоюзе, что некоторым из нас может угрожать, а во всяком случае может некоторым причудиться. (...) Я, конечно, польский писатель, глубоко угнездившийся в польской речи, без которой не смог бы ни жить, ни сделать хоть шаг в литературе. В то же время, если меня спрашивают, европейский ли я писатель, я не возражаю. Это, собственно говоря, просто. Нету никаких европейских писателей, которые не были бы писателями своих национальных литератур. (...)

Я пишу это в момент, когда Польша только что вступила в Евросоюз. Напоминаю о великой русской литературе на всякий случай, ибо политические акты временами мутят людям умы, но Евросоюз - это всего лишь союз, а Европа была и остается чем-то побольше. Красоту, богатство, подлинность Европы я вижу в многообразии языков, национальностей, культур, способностей. Да поймут меня правильно: к способностям я причислил бы также великолепную европейскую способность творить нечто такое, как ЕС. Россия этой способностью не обладает. Она часть Европы (культурной - наверняка) и в то же время не часть ее. Она не годится для ЕС, главным образом потому, что сама себя считает континентом, если не двумя".

После этого отступления Бохенский возвращается к главной нити своих рассуждений:

"Уже задолго до вступления Польши в Евросоюз я свободно путешествовал в том, что писал, не признавая границ между странами и даже историческими эпохами, в соответствии с принципом свободного распространения идей, личностей и услуг - хотя товаров, может быть, не совсем, но за товары я не отвечаю. (...) Почти во все книги, которые мне удалось написать, я неизбежно влеплял какое-то путешествие, какую-то странствующую фигуру. То же самое и сны. Я их тоже влеплял как бы помимо воли, незаметно для самого себя. И всякий раз в пустой след обещал себе, что этот раз - уже последний. Но без путешествий и снов я ни шагу. Это, наверное, свидетельствует о слабости сюжетного воображения. Вероятно, я вынужден его подштопывать туризмом и снами. Правда, только часть описанных странствий я совершил в действительности. Другую часть выдумал. Сны, как правило, выдумывал. Существует ли такой закон, по которому европейскому писателю не может без конца сниться родимая деревня, а должны иногда присниться Афины? И что там еще? Рим, аббатство Клюни, Эразм Роттердамский, аэропорт во Франкфурте-на-Майне? И тогда он - европейский?

С первых слов пишущегося здесь текста подозреваю, что понятие "европейский писатель" по существу пустое или по крайней мере расплывчатое, что в действительности ему не отвечает никакое конкретное означаемое, а мы просто стараемся доделать ему означаемые, постоянно другие, в другом умонастроении. Это напоминает мифическое "европейское самосознание", о котором мы не знаем, что оно такое, но верим, что оно есть, ибо нуждаемся в нем, чтобы жить в Евросоюзе и вместе со всей спасенной Европой в современном мире. И не перестаем искать это самосознание как товар первой необходимости. Существует же и наивная концепция европейскости с точки зрения провинциала. С этой перспективы провинция, где живет он, провинциал, не может быть Европой. Европа - это что-то получше провинции, какая-то отдаленная, высшая сфера, более высокий район, более высокие пороги, недоступные кому попало, предмет восхищения и зависти, а значит, также неприязни и ненависти. Мы знаем эти взгляды и чувства по Польше. Между тем современная Европа обожает провинцию и хотела бы максимально провинциализироваться. Это не единственная любовь Европы, но есть и такая. (...)

Поиски самосознания европейского писателя. Думаю, что литература, литературная критика, эстетика сами по себе не требуют категории "европейский писатель" и могли бы обойтись без ответа на вопрос, что он такое. Мне нет нужды это знать, чтобы писать, а читателям - чтобы читать. А что, если вдруг перестанут читать? И если с ценностью литературных произведений начинает твориться что-то такое, как со штампованными словами в языке? Китч и шедевр меняются местами. Разница между поваренной книгой, "Божественной комедией" и биографией писателя исчезает. Нам говорят, что всё одинаково - главное, сколько чего можно продать. Мы слышим, что критика не располагает полномочными критериями ценности, что эстетики нет, ибо не существует прекрасного. Наконец мы узнаём, что все континенты равны, нечего Европе ни выделяться, ни сосредотачиваться на себе, это заслуживающий порицания европоцентризм. И так далее.

Может быть, и нет в природе мифического "европейского писателя", есть только требование нашей психики, чтобы такое существо было. Есть, однако, важные обстоятельства, сопутствующие этому требованию. Есть определенная историческая ситуация на рассвете нашей эры. Мы хотим на сравнительно небольшом полуострове, называемом Европой, сохранить некий оказавшийся под угрозой вид культурной флоры, которая здесь когда-то принялась. Слушаю? Нету никакой такой флоры? Может, и нету. Но пусть будет, ибо она нам нужна".

Как бы то ни было, а я лично всем рекомендую перечитать "Скифов" Александра Блока. Тем временем отметим, что европейская конституция - при участии Польши - была принята.