СТИХИ

Варшава в тумане

Конец ноября, декабрь налегает на весла,

отступают дожди, морозы уже на подходе,

как в прошлом году, в колодцах вода замерзла,

окно в ледяном белье, по последней моде.

В Лазенках листва попадала замертво,

озябший тополь к ели пушистой льнёт,

на востоке тлеет холодное зарево,

воробьиное сердце рвется в тайный полёт.

В такие дни денег совсем не жалко

на армейскую куртку и банку с русской икрой,

вчерашние новости ждет городская свалка

и «Легия» не вдохновляет скучной игрой.

По Новому Свету едут верхом чьи-то тени,

Млечный путь стекает на шоколадный торт,

вдоль крепостной стены несется глухое пение,

в очередь в кинокассу пристроился Харрисон Форд.

И я отдаю себя воздушным потокам этим,

ночью бунтует Висла и спать не дает земле,

а я ничего не чувствую, только поёт южный ветер,

и, наклонившись на бок, Варшава тонет во мгле.

Колодец

Художники

          и поэты

встречаются

          возле

колодца.

          Их лица

всегда

          упрямы,

а вода опять

          ядовита.

А рядом

          летают голуби.

Садятся людям

          на плечи.

Художники

          и поэты

встречаются

          возле

колодца.

          И ждут.

Кто-то

          из них

еще ждет.

Ты — моя единственная тайна

С книги, лежащей передо мной,

я стряхиваю хлебные крошки. Вот и весна,

хотя деревья еще поводят плечами

в сверкающем инее. Когда я остаюсь один

в темной комнате, видно, как на ладони:

ты — моя единственная тайна, доставшаяся

мне. Нет никого, кроме

тебя. И хотя кажется иногда,

что кроме нас ничего нет, ни лжи,

ни правды, ты явишься нам, слабым,

неблагодарным и подлым,

спокойной молитвой

ветхих

крестов.

Арканджело Корелли. Саксонская каденция

Осень приходит всегда слишком рано,

ржавыми письмами в желтых конвертах,

в окраинном парке голые статуи,

опираясь о ветер, играют на скрипках.

Из бездны молчания льются звуки,

юный бродяга скулит в подворотне,

хриплый щебет схватился за ветку,

горьким плачем пытаясь разжалобить вечер.

Деревьям под кожу врывается холод,

и белая кровь под корой струится,

мертвые пчелы в мертвых фонтанах

разложили полный загадок пасьянс.

По крыльцу монастырскому бродит инок,

старик без лица в перепачканной рясе,

он грызет свой молитвенник скороговоркой,

и холодное эхо тает в стенах костела.

Нищий замерзший ищет, где спрятаться,

котомка его в ненасытных прорехах,

крысы ныряют в ущелья помоек —

вкушать с господских столов объедки.

В придорожном трактире расселись евреи,

отрешенно глядят на коптящее пламя,

то и дело стих выпадает из книги,

медленно сидр остывает в кувшине.

Осень приходит всегда слишком рано,

ржавыми письмами в желтых конвертах,

в окраинном парке голые статуи,

опираясь о ветер, играют на скрипках.

Бруно Ясенский. Заговор равнодушных

Перестань дышать с последним ударом сердца.

Запрети дыханию драться до последней капли крови.

Найди подходящее, безболезненно убивающее

слово, единственное слово, кроме молчания; надежду,

которой не скроешь, даже если ты веруешь в ангела

Сибири, на самом деле знаешь не намного больше;

ничего ты не видел, ничего ты не помнишь.

Идут сердечным приступом стихи твои на рекорд.