ЧЕСЛАВ МИЛОШ УШЕЛ — ЕГО ПОЭЗИЯ ПЕРЕЖИВЕТ НАС

• «Умер Чеслав Милош, самый выдающийся польский поэт современности, лауреат Нобелевской премии 1980 года, автор слов, выбитых на [гданьском] памятнике судостроителям, погибшим в декабре 1970 го: “Ты, оскорбив человека простого...” Чеславу Милошу было 93 года». («Жечпосполита», 16 авг.)

• «Мировая и литовская литература потеряла единственного лауреата Нобелевской премии, родившегося и выросшего в Литве», — так начинается статья о смерти Чеслава Милоша, напечатанная в крупнейшей литовской газете «Лиетувос ритас». (Роберт Мицкевич, «Жечпосполита», 17 авг.)

• Александр Фьют, один из крупнейших специалистов по творчеству Милоша: «Польская культура и литература потеряли гениального, величайшего поэта, который, по моему убеждению, масштабом таланта, художественным совершенством и глубиной мысли превосходит даже наших великих национальных поэтов». («Тыгодник повшехный», 22 авг.)

• Лешек Колаковский: «Милош был самым выдающимся польским поэтом ХХ века (...) Он не играл словами — он был поэтом, чья мысль непрестанно возвращалась к основополагающим для нашей жизни вопросам: о Боге и вере, о разуме и любви, о народе, — к вопросам почти неразрешимым». («Газета выборча», 16 авг.)

• Адам Загаевский, поэт, писатель, критик: «Милош был необыкновенным мыслителем, человеком исключительной ясности ума. Эта феноменальная проницательность сочеталась у него с чистым даром языка. Милош превосходно умел это использовать. Впрочем, он и сам чувствовал свою силу. Он знал, что не подвержен влияниям и течениям, которые он умел охватить мыслью и понять». («Жечпосполита», 16 авг.)

• «Старый Милош — это (...) подземный лабиринт памяти, выдолбленный в огромной скале его жизни. Перед нами и для нас возникали картины мира, который исторически был нам уже недоступен (...) Теперь, когда я узнала, что его больше нет, он кажется мне человеком, приносившим нам вести издалека — из прошлого, с которым мы потеряли связь и которое было утрачено еще во времена его молодости». (Эва Беньковская, «Тыгодник повшехный», 22 авг.)

• Мария Янион: «Его стихи и эссе — это своего рода энциклопедия минувшего века. Если бы ко всему его богатому творчеству составить предметный указатель, оказалось бы, что он не обошел молчанием ни одной важной темы в философии, религии, литературе (...) Я всегда мечтала написать о нем трактат под старомодным названием “Чеслав Милош и веяния эпохи”. Это отразило бы его неповторимую в Польше роль поэта — кормчего гонимой ветрами ладьи. Быть может, с его смертью эра таких поэтов закончится». («Тыгодник повшехный», 22 авг.)

• Ежи Ильг, издатель, публицист, литературный критик: «Невероятное трудолюбие. Долгая жизнь, полная кропотливого труда. Ни одной потерянной минуты. Десять тысяч страниц, исписанных мелким почерком, книги, не вмещающиеся на самую длинную полку. Континент Милош. Многолетнее одиночество вдали от читателей и литературной жизни. Решимость писать стихи по-польски. Уверенность, что на далеком калифорнийском побережье это все равно что складывать их в дупло дерева». («Тыгодник повшехный», 22 авг.)

• «Как пишет газета “Монд”, уже один “Порабощенный ум” дает нам право называть польского писателя “одним из величайших нравственных авторитетов своей эпохи”». (Гжегож Добецкий, «Жечпосполита», 17 авг.)

• «Похоже, что смерть Милоша, который был всесторонним писателем — поэтом, прозаиком, эссеистом, переводчиком, а также мыслителем и наставником молодежи, автором великих [философских] синтезов и бесчисленных писем, — закрывает эпоху художников-титанов, художников, чье имя стало нарицательным, играющих в хаосе мира роль мудрецов, пророков, точек отсчета. В минувшем веке такие люди были — хотя в основном в первой половине. Сейчас трудно было бы назвать кого-нибудь подобного». (Антоний Либера, «Газета польска», 18 авг.)

• Анджей Вайда: «Он принадлежит к числу тех великих и прекрасных творцов XX и XXI веков, которые преображали действительность. Прощаясь с нами и уходя, он покидает времена, сильно отличающиеся от тех, которые застал он сам, ибо, будучи их сопричастником, он преобразил их — и своей поэзией, и своей деятельностью». («Газета выборча», 16 авг.)

• Томас Венцлова: «В ХХ столетии Милош стал для польской поэзии и культуры тем, чем в XIX м был Адам Мицкевич. Удивительно повторение судеб двух великих поляков. Оба называли своей отчизной Литву и считали себя литвинами — в прежнем смысле этого слова, связанном с принадлежностью к былому Великому Княжеству (...) Оба — Мицкевич и Милош — были изгнанниками, оба снискали мировую славу еще при жизни, оба внесли огромный вклад в освобождение двух народов былой Речи Посполитой от оков деспотических режимов (...) Историческое примирение Литвы и Польши после тяжелых испытаний ХХ века было бы невообразимо без Милоша. Я бы сказал, что именно Милош, величайший поэт “города без имени” — Вильнюса, решил виленский вопрос: политики пошли по тропе, протоптанной им и весьма немногочисленными поначалу людьми, мыслящими так же, как он (...) Теперь, как никогда прежде, мы видим, что он стоит в одном ряду с лучшими людьми ХХ века. Их трое или четверо — кроме Милоша это Элиот, Кавафис, Мандельштам». («Тыгодник повшехный», 22 авг.)

• Рышард Крыницкий, поэт, переводчик, издатель: «Он был одним из величайших поэтов этого страшного, но порой прекрасного столетия — наряду с Рильке, Цветаевой, Целаном, Элиотом, Оденом, Амихаем и Хербертом (...) Умер поэт, который умел выразить самый тяжелый опыт этого века и не боялся коснуться самой ужасной, самой болезненной и запутанной темы — Катастрофы». («Жечпосполита», 16 авг.)

• «Поэт отличался тонкой религиозно-нравственной восприимчивостью, которая позволяла ему искать ответы на важнейшие вопросы человека ХХ столетия. Продолжает ли Бог оставаться Господом истории в век Освенцима и Колымы?» (Лукаш Тишнер, «Тыгодник повшехный», 22 авг.)

• Адам Загаевский: «Он соединял в себе противоположности, писал о боли и красоте, пытался постичь зло». («Тыгодник повшехный», 22 авг.)

• Стефан Хвин: «Он не был любимым поэтом поляков. В Польше его мысль была малоизвестна и остается таковой до сих пор — может быть, как раз потому, что она была сурова, трудна и — ничего не поделаешь — высокомерна. Его политические взгляды отличались от взглядов большинства из нас. Он не выносил т.н. национальной мысли, не любил национал-демократической разновидности католицизма. Он чувствовал, что “национальный дух” ему чужд, и открыто писал об этом (...) Он был уверен, что наблюдает конец цивилизации, в которой рос и воспитывался (...) Катастрофа была для него потрясением (...) Для нас Катастрофа, истребление миллиона человек в Руанде и Камбодже, этнические чистки на Балканах или уничтожение тысяч иракских солдат в пустынях под Багдадом — это “дело обычное”, то, из чего состоит мир (...) Для него противоречие красоты и жестокости было источником непрестанной тревоги (...) Мы при вести об этнической резне в Африке уже не пишем таких стихов, как “Кампо ди Фьори” (...) Он носил в себе незаживающую рану, прекрасный след которой остался в его стихах (...) Когда я разговаривал с ним о его поэме “Мир. Наивные стихи”, он сказал: “Какие там вера, надежда и любовь! Это все ирония. Я ведь это писал, когда горело гетто, а теперь дети в школе учат это наизусть”». («Жечпосполита», 21-22 авг.)

• «В конце жизни он заметил, что важнее искусства — доброта. Но, с другой стороны, будучи человеком, полным противоречий, он признавал ценность искусства. Историю искусства он воспринимал как кирпичики, из которых художники возводят здание цивилизации. У него было манихейское ощущение постоянного присутствия зла в мире (...) О заглавном стихотворении сборника “Это” он сказал: “Разные вещи я писал и говорил, но за всем этим всегда стоял трепет”». (Катажина Яновская, «Политика», 21 авг.)

• Бригитта Тротциг, член Шведской Академии: «И все-таки из мира насилия и темноты вышли свидетели жизни, свидетели того, что такое история и жизнь на самом деле. Таким свидетелем был Милош. Перед лицом наихудших пароксизмов истории Европы он сознательно и упрямо шел узкой тропой поэтических экспериментов, тем самым указывая путь всем, кого различные формы притеснения вынуждают ходить по выжженной земле отрицания. В жестокие времена отрицания жизни Милош был одним из тех, кто представлял собой его творческую противоположность, — он был одним из великих жизнеутверждающих поэтов современной литературы. А их не так уж много...» («Жечпосполита», 28-29 авг.)

• Шеймас Хини, лауреат Нобелевской премии по литературе: «В принципе Милош опроверг слова Т.С.Элиота о том, что человечество не может вынести слишком много реальности. Молодой поэт, начинавший свою карьеру среди ровесников в гудящих от споров варшавских кафе 30 х годов, стал свидетелем того, как эти самые молодые поэты гибнут от пуль в Варшавском восстании (...) Старик, мудрец из Гризли-Пик в Беркли, ветеран холодной войны, герой “Солидарности”, друг Папы, он был одновременно ребенком и поэтом, который непрестанно слышит “все нарастающий призыв Отдельного, наперекор земным законам уничтоженья памяти” (“Капри”) (...) Секрет его творчества заключался частично, а сила — в значительной мере — в огромных познаниях Милоша. Его ум напоминал ренессансный театр памяти». («Тыгодник повшехный», 29 авг.)

• Эдвард Хирш, американский поэт, президент Мемориального фонда Гуггенгейма: «Милош дал нам глубокую поэзию памяти. Он проницательно и трезво смотрел на ХХ век, но в его произведениях всегда присутствовал элемент катастрофизма (...) Милош носил в себе груз памяти (...) Как в поэзии, так и в прозе он оставил нам своего рода предостережения Кассандры: обращать внимание на то, что случилось в прошлом в Европе, на последствия того, что “природа становится театром” (...) Милош понимал жестокость природы, но в то же время помнил, что Земля заслуживает крупицы нашей любви. Он размышлял над тем, как зарождались и гибли цивилизации, но при этом прославлял простые чудеса земли, неба и моря. Он напоминал нам, как трудно оставаться самим собой, но верил в нашу человечность». («Жечпосполита», 16 авг.)

• Имре Кертес, лауреат Нобелевской премии по литературе: «Чеслав Милош был и еще долго останется совестью польского народа. Об этом можно судить хотя бы по его стихотворению “Кампо ди Фьори” или по переписке с литовским поэтом Томасом Венцловой. Для литовцев и поляков отношение к еврейскому вопросу — это экзамен по этике и нравственности. Милош отважился взглянуть в лицо этим проблемам». («Впрост», 22 авг.)

• Адам Михник: «Всю свою жизнь Милош был предметом ненависти ханжей всевозможных политических расцветок: от доморощенных фашистов до снобствующих англофилов и франкофилов; от коммунистических красных до клерикальных фиолетовых. Как правило, он был одинок, но при этом всегда говорил своим собственным голосом — свободным и суверенным (...) Он был легендой нескольких поколений, в том числе и моего. Его стихи были как запретный плод — нам они чрезвычайно нравились, поскольку мы добывали их с трудом (...) Это было наше обязательное чтение. Среда демократической оппозиции буквально проглатывала его книги, зачитывалась ими (...) Ибо он не только спорил с советским коммунизмом и двуличием западных левацких бунтовщиков, но и давал столь же суровую оценку польской традиции бездумного пустозвонства или тоталитарного национализма. То, что он писал о межвоенном двадцатилетии, об отношении к национальным меньшинствам, об убожестве польских правых и лицемерии левых, об антисемитизме, о тупой агрессивности клерикализма, а также о лживости правящих кругов санации, — все это побуждало заново переосмыслить ценности польской культуры, польской духовности. Чеслав Милош, автор “Порабощенного ума”, стал учителем польских вольнодумцев». («Газета выборча», 16 авг.)

• «Меня не удивило то, каким образом “Наш дзенник” попрощался с Чеславом Милошем — одной из крупнейших фигур в истории нашей литературы (...) [Представленный газетой] образ лауреата Нобелевской премии — простой, как лом, которым бьют по лицу, — свел жизнь и творчество Чеслава Милоша к нескольким элементам: коммунист, коммунистический дипломат, сторонник включения Польши в состав СССР, личный враг Библии и святого Максимилиана Кольбе. Восемь коротких предложений, которыми “Наш дзенник” подытожил жизнь Милоша, — это урок христианской любви к ближнему в духе национал-католиков». (Мацей Рыбинский, «Жечпосполита», 18 авг.)

• «Краков, затаив дыхание, ждет решения приора [монастыря] паулинов относительно погребения Чеслава Милоша в “крипте заслуженных” на краковской Скалке (...) “На Скалке покоятся люди, имеющие заслуги перед польской культурой и Церковью, — говорит монастырский привратник. — А у Милоша, насколько я знаю, с Господом Богом было не так много общего. То, что Папе нравится его творчество, еще ни о чем не говорит”». («Газета выборча», 18 авг.)

• «Почему идея погребения Чеслава Милоша на Скалке получила столь широкую поддержку? Скалка — место необыкновенное и очень важное для польской истории и Церкви. Уже в XI в. (...) на известковой скале была построена первая романская церковь (...) В 1079 г. на Скалке принял мученическую смерть — из-за конфликта с [королем] Болеславом II Смелым — краковский епископ Станислав из Щепанова (...) В 1253 г. он был канонизирован (...) Традиционно перед коронацией сюда приезжали польские короли (...) Церковь паулинов на Скалке известна также своей “криптой заслуженных”. Наряду с вавельским [кафедральным собором] она считается в Кракове самым престижным местом погребения великих поляков». («Жечпосполита», 19 авг.)

• «Против погребения Чеслава Милоша на Скалке протестуют круги, связанные с “Радио Мария” и Обществом национальной памяти им. Первого маршала Польши Юзефа Пилсудского (...) Митрополит Люблинский [архиепископ Юзеф Житинский] сравнил обвинения, [выдвинутые] против Милоша близким к “Радио Мария” “Нашим дзенником” (“Антипольское лицо Чеслава Милоша”), с нападками коммунистов, когда Милош получил Нобелевскую премию: “Это точная копия позиции, которую заняла по отношению к Милошу ПОРП. Партия утверждала, что Милош — антипольский поэт, а Нобелевскую премию ему присудили за то, что он борется с социализмом”». («Газета выборча», 20 авг.)

• Из открытого письма, подписанного пятнадцатью профессорами польской филологии краковского Ягеллонского университета: «В изумление приводит список лиц, подписавших протест против погребения поэта на Скалке. В большинстве это люди либо совершенно неизвестные общественному мнению, либо скомпрометировавшие себя недостойным поведением во времена коммунизма, а особенно военного положения. Не случайно тон этого протеста удивительно напоминает брань, которой осыпали поэта дежурные пропагандисты ПНР». («Газета выборча», 25 авг.)

• Архиепископ Юзеф Житинский: «Чеслав Милош уже вошел в польский пантеон, поэтому, если бы кому-нибудь пришло в голову лишить его места на Скалке, это было бы пренебрежением к той роли, которую он по-прежнему будет играть в польской культуре». («Газета выборча», 19 авг.)

• Барбара Скарга: «Того факта, что политические взгляды поэта отличались от взглядов какой-то группы, оказалось достаточно, чтобы отказать ему в патриотизме и звании поляка. Во времена ПНР Милоша оплевывали по распоряжению тогдашних высших властей, которые боялись его растущего свободного влияния. Сегодня, поскольку он всегда был человеком открытым, критиковавшим польскую косность и разного рода узкие национализмы, на него нападают правые — те ограниченные правые, которые боятся инаковости и, как видно, не понимают даже нашей истории». («Газета выборча», 23 авг.)

• «Умерший неделю тому назад Чеслав Милош будет похоронен в “крипте заслуженных” на краковской Скалке. Согласие на это дал о. Анджей Напюрковский, приор монастыря паулинов, в чьем ведении находится национальный пантеон». («Жечпосполита», 21-22 авг.)

• Из телеграммы Папы Иоанна Павла II кардиналу Францишеку Махарскому, митрополиту Краковскому: «“Сердце мое говорит от Тебя: ,ищите лица Моего’; и я буду искать лица Твоего, Господи” (Пс 27, 8). Эти слова псалма приходят мне в голову, когда я вспоминаю блаженной памяти Чеслава Милоша. Мне кажется, они созвучны тому, что он написал мне в своем последнем письме». («Жечпосполита», 27 авг.)

• Из проповеди архиепископа Юзефа Житинского на заупокойной мессе по Чеславу Милошу в Мариацкой базилике: «У великих художников опыт одиночества становится неизбежной ценой жизни. [Милош] платил эту цену, когда независимостью своих мнений вызывал недовольство самых разных кругов. После ожесточенных споров с кругом французских интеллектуалов только Альбер Камю сумел понять его прохладное отношение к лозунгам левых. Во время протестов 1968 г. студенты из Беркли готовы были назвать его фашистом, ибо идеологам поколения 68 го он объяснял, что человек не может жить без ценностей, а они отвечали, что о ценностях говорят только фашисты. В свою очередь после возвращения на родину, когда он не стал приноравливаться к простым стандартам мышления, разочарованные критики обвинили его в том, что у него снова проявился левый перекос...» («Жечпосполита», 28-29 авг.)

• Во главе похоронной процессии из Мариацкой базилики на Скалку шел сам митрополит Краковский кардинал Францишек Махарский. В траурной церемонии участвовало около 7 тыс. человек. Среди них были Лех Валенса, Тадеуш Мазовецкий, премьер-министр Марек Белька, специальный представитель президента Литвы Чеслав Окинчиц, представитель президента Польши министр Барбара Лабуда, министры культуры Литвы и Польши Рома Жакайтене и Вальдемар Домбровский, представители дипломатического корпуса, раввин Саша Песариц, лауреаты Нобелевской премии по литературе Вислава Шимборская и Шеймас Хини. Микола Маркевич из Белоруссии, который в свое время был арестован за критику Лукашенко, вспоминал: «Милош был первым, кто выступил в мою защиту». Стихи Чеслава Милоша читали: по-литовски — Томас Венцлова, по-русски — Анатолий Ройтман, по-английски — Роберт Хаас, на иврите — Давид Вейнфельд, по-французски — сын поэта Антоний, по-польски — Миколай Грабовский. («Газета выборча» и «Жечпосполита», 28-29 авг.)

• Анатолий Ройтман, переводчик стихов Чеслава Милоша: «Милош ушел, оставив нам мир, созданный его творчеством». («Тыгодник повшехный», 22 авг.)