Социальная чувствительность в текучей современности

Интеллектуальный облик Зигмунта Баумана

Зигмунт Бауман. Фото: East News

В первые дни января нынешнего года в Лидсе (Англия) умер проф. Зигмунт Бауман — польский социолог и философ, автор более чем 50 книг на темы современности, которые раскупаются по всему миру. С начала 70-х годов и вплоть до смерти он жил и работал в Великобритании, куда приехал в результате антисемитской травли, развязанной в Польше в марте 1968 года.
Зигмунт Бауман родился в 1925 г. в Познани в ассимилированной еврейской семье. Во время Второй мировой войны принимал участие в боевых действиях в составе сформированной на территории СССР дивизии им. Т. Костюшко. После войны (до 1953 г.) работал в Корпусе внутренней безопасности — вооруженном формировании министерства общественной безопасности, а затем в Варшавском университете.
Мировое признание научных достижений Баумана — в частности, видный британский историк социологии проф. Деннис Смит еще в 1999 г. выпустил книгу, посвященную его творчеству и озаглавленную «Пророк постсовременности» («The Prophet of Postmodernity»), у него десяток с лишним званий почетного доктора, присвоенных университетами разных стран за особые научные достижения, и проч. — контрастирует с амбивалентным отношением к нему со стороны польских правых кругов. Достаточно вспомнить, что его альма-матер, Варшавский университет, где Бауман в свое время защитил диссертацию и возглавлял кафедру общей социологии, несколько лет назад отверг предложение о присвоении ему звания почетного доктора наук.
Вовлеченность Баумана в коммунизм, а также его восприимчивость к левым идеям, которая пропитывает и динамизирует его творчество, трактовались — в частности, приверженцами правых точек зрения — как нечто дискредитирующее. Для других он оставался крупным социологом, вдумчиво, проницательно и критически исследующим замысловатые сложности современного мира.

Критика современности
Характерной общей чертой богатого творчества Баумана является критический взгляд на современность. В таких текстах, как «Постсовременность как источник страданий», «Глобализация. Последствия для человека и общества», «Потребление жизни», «Текучая современность. Жизнь в эпоху неопределенности»* или «Жизни, растраченные понапрасну», Бауман показывает современные общественные процессы, всякий раз занимая при этом критическую позицию. Тем самым в его трудах не обнаруживается никаких обоснований для рассмотрения этого ученого в качестве апологета постсовременности или же ее промотора — а именно так поступают отдельные комментаторы. Когда Бауман пишет об обществе, новых технологиях, о потреблении или глобализации — если перечислить всего лишь немногие из затрагиваемых им тем, — он каждый раз становится на сторону тех, кого современные общественные и социальные перемены маргинализуют, стигматизируют или расчеловечивают, дегуманизируют: на сторону бедняков, иммигрантов и всех прочих, чьи шансы на достойную жизнь или вообще на жизнь либо ограничиваются, либо сводятся к нулю. Критика современности носит у Баумана главным образом социологический характер: он выявляет, наглядно показывает и деконструирует те общественные механизмы, которые — даже если сами по себе они проявляются вроде как улучшающие качество жизни, — после внимательного исследования оказываются опасными и несправедливыми. Речь здесь идет хотя бы о дерегуляции, консьюмеризме или глобализации. Критицизм Баумана не оканчивается указыванием проблем — он также ищет их решения. Бауман не только часто обращается к творчеству «мастеров подозрений»*, но и сам тоже относит себя к этой линии мышления, принимая в качестве своей цели современную общественную систему, которая основана на консьюмеризме и приватизированности.

После современности — иначе говоря, где и когда?
Что же, однако, представляет собой та общественная формация, которую Бауман — вместе с другими авторами — называет постсовременностью или постмодерном и которая образует главное пространство его интересов? Постсовременность — это новая форма современной цивилизации, своего рода преобразование или совокупность изменений, которые надлежит рассматривать как выход за пределы современной парадигмы. Сам термин «постмодерн» отображает колебания в вопросе о характере взаимоотношений между современностью и постмодерном, постсовременностью. Ведь этот термин, с одной стороны, указывает на завершение определенной формации (он говорит о том, что имеет место после современности); с другой стороны, он подчеркивает генетическую и структуральную связь с современностью и, наконец, с третьей, выражает колебания по поводу облика этой новой формации, которая, скорее, проклевывается, нежели уже приняла окончательный вид. Другой известный социолог, Энтони Гидденс, лапидарно определяет позднюю современность как такую современность, которая распознала свои собственные границы; ее сутью является высокая рефлексивность (личностная и структуральная), которая претерпевает постоянные преобразования, или — как предпочитал говорить Бауман — «перетекания», а следовательно, осуществляет демонтаж того, что является общественным, — ценностей, межчеловеческих взаимоотношений и т. д. — и их перенесение в состояние неопределенности формы и содержания. «Постсовременность живет в атмосфере непрестанного нажима для демонтирования всяческих ограничений, коллективно навязываемых единичным личностным судьбам, — дерегуляционных и приватизационных форм давления («Постсовременность как источник страданий»). В таком мире отдельная личность не столько освобождается от ограничений — как провозглашают доносящиеся до нее отовсюду сообщения, — сколько теряется, «отклеивается» от коллективной жизни и гонится за чем-то таким, чего никогда не обретет и что никогда не даст ей ощущения самореализации и свободы. «В своем сегодняшнем постсовременном виде современная цивилизация открыла, как представляется, тот коварный философский камень, который Фрейд высмеял и осудил как вредный плод наивной фантазии стремления к удовольствию — удовольствию, которое всё больше и всё приятнее» («Постсовременность как источник страданий»). Тем самым удовольствие и стремление к нему становятся не столько сферой интересов конкретной личности, сколько общественной нормой, той силой, которая влияет на межличностные и социальные взаимоотношения, на форму институтов или же на политические и экономические процессы, порождая их преобразование.

Удовольствие не для всех
Постсовременность Бауман оценивает критически, указывая, что дерегулированная и приватизационная общественная система, которая опирается на рыночные механизмы, является источником растущих проявлений социального неравенства, эксплуатации и исключения, причем вышеуказанные процессы носят центральный и структуральный характер, а не образуют собой побочный продукт неких позитивных изменений и процессов. К примеру, реализация принципа удовольствия через посредство потребления приводит в итоге к стигматизации не-потребителей и к тому, что они лишаются своих прав: «Когда мерилом чистоты становится способность участвовать в потребительских развлечениях, те, кто не принимает участия в подобной игре, становятся "проблемой"; они делаются чем-то "нечистым", от чего следовало бы избавиться. С точки зрения той игры, в которой большинство с энтузиазмом участвует, такие люди в первую очередь представляют собой "потребителей с изъяном", неполноценных потребителей. […] Они не доросли до свободы в том мире, где свобода измеряется диапазоном возможных вариантов потребительского выбора» («Постсовременность как источник страданий»).
Впрочем, для Баумана в рамках современного потребительского общества сами потребители тоже оказываются обманутыми. Ведь консьюмеризм заключается не столько в непрерывном удовлетворении потребностей, сколько в возбуждении разнообразных страстных желаний, удовлетворить которые не удается. Однако более важным оказывается следующее: потребители сами становятся продуктами, а в результате этого сами подлежат процессу объективации и лишения субъектности — по ночам они видят вовсе не свои сны (ибо их сновидения создаются в рекламных агентствах), их программируют таким образом, чтобы они жаждали того, в чём, по правде говоря, не нуждаются, и они делают это с улыбкой, сами платя за это.

Разум без твердого знания
Приватизация и дерегуляция как структуральные факторы приводят к усилению текучести мира, к его открытости, эластичности или росту личностной свободы, но вместе с тем к такой непрекращающейся изменчивости и неуверенности, при которой индивидуум в ситуации распада общины остается предоставленным самому себе. Ибо, коль скоро всё должно зависеть от личности, то понятно, что это предвещает каждому человеку тяжелую, амбициозную и наполненную трудом жизнь, которая основывается на отсутствии надежного и твердого знания. «Ничто в этом мире не известно тебе наверняка, но известно, что обо всем, о чем ты знаешь, можно знать совершенно иным способом, — и при этом каждое знание стоит ровно столько же, сколько и другое знание, не лучшее и не худшее, но уж безусловно не менее временное и мимолетное по сравнению с прочими» («Постсовременность как источник страданий»).
В итоге утверждение, постулирующее опору общественной системы на личность, оказывается мифом, поскольку личности неоткуда получить опору для своей свободы. И подобно тому, как потребитель, входя в супермаркет, не выбирает то, в чем он нуждается или чего хочет, потому что у него отсутствуют знания по поводу всех имеющихся там товаров, их происхождения, действия и т. д. (зато он оперирует рекламными слоганами), точно так же и личность в существующей ныне общественной системе тоже не столько свободно и рефлексивно принимает решения о своей судьбе, сколько раз за разом позволяет соблазнять себя разнообразными мифами, которые будто бы должны принести этой личности благополучие и успех, — диетами, новыми техническими приспособлениями или другими суррогатами самореализации. Чтобы разум мог принимать решения, ему требуется знание, а оно, как ни говори, оказывается ненадежным, нетвердым и не заслуживающим доверия. Самым свежим и ярким примером такой ситуации является хотя бы значимость fake news — фейковых новостей, ложной информации — в недавней избирательной кампании по выборам президента Соединенных Штатов. Бауман утверждает, однако, что подобная ситуация обычна и повседневна. Фейковые новости, разнообразные полуправды или недоговоренности — вот и всё знание, которым мы располагаем.

Турист и бродяга — иными словами, любой из нас
О постсовременной жизни Бауман предлагает думать с помощью метафор туриста и бродяги — персонажа, свободно путешествующего в глобализованном мире куда и когда ему хочется, — и другой его ипостаси, второго «я», которого принуждают к путешествиям вопреки его собственной воле. Турист и бродяга — это фигуры, различающиеся возможностью не только физического перемещения, но и «выбора жизненных путей» («Постсовременность как источник страданий») как таковых. В данном смысле каждого из нас можно расположить между двумя вышеназванными позициями-антиподами. «Я утверждаю, что свобода выбора представляет собой в сегодняшнем обществе главный и решающий структурирующий фактор. Чем большей свободой выбора обладают какие-то лица, тем более высокую позицию они занимают в общественной иерархии» («Постсовременность как источник страданий»). А поскольку иерархия имеет форму пирамиды, то лишь немногие могут пользоваться свободой выбора, — «чем ниже, тем сильнее сужается практический выбор по мере того, как набор тех благ и образов жизни, которые действительно доступны, оскудевает» («Свобода»*). Хотя свобода существует для всех, на практике ею могут наслаждаться немногие.


Глобализация как исключение
Бауман уже незадолго до конца XX века отчетливо и громко говорил о вещах, выглядящих сегодня всеобщим и повсеместным знанием, которое доносится до потребителей СМИ по существу из каждой информационной программы и которое, помимо всего прочего, составляет также элемент повседневного опыта довольно большого числа лиц, а именно, он заявлял, что глобализация — это сложный процесс, несущий с собой как положительные, так и отрицательные последствия, причем «имманентной частью указанного процесса глобализации являются прогрессирующая пространственная сегрегация, сепарация, а также исключение» («Глобализация. Последствия для человека и общества»*); глобализация приводит к росту фундаментализма и возбуждает националистические мечтания, образующие защитный механизм от размывания и растворения всего и вся в том, что глобально, — но вместе с тем она порождает и самое обыкновенное стремление повысить ценность и престиж локальности, которая в глобалистском нарративе становится чем-то худшим, нежели космополитическая свобода туриста. «Поводы для беспокойства исходят прежде всего от нарастающих трудностей при попытках достичь взаимопонимания между, с одной стороны, элитами, которые в результате глобализации становятся всё менее связанными с конкретной территорией, и "локализованным" остальным миром, с другой. Центры выработки значений и ценностей сегодня экстерриториальны и высвобождены от уз, навязываемых локальностью, — это, однако, не касается человеческого состояния, которому вышеуказанные значения и ценности должны придавать смысл». Общественное распознание данной ситуации ведет сейчас к росту значимости популистских партий, притягивающих массы «бродяг», которые хотят изменить свое положение и знают виновников своей неблагополучной судьбы — это элиты и их институты, иначе говоря, рынки. «Из-за неограниченного и ничем не сдерживаемого распространения принципов свободного рынка, а в первую очередь благодаря свободе перетекания капитала и финансовых средств экономика всё больше и больше ускользает из-под политического контроля». Этот процесс сопровождается сжатием государства, которое отдает свои функции и прерогативы рынкам, а также делегирует личности ответственность за саму себя и за людскую совокупность. Оба указанные направления Бауман оценивает как негативные процессы: рынки руководствуются антиобщественной логикой, содействуя коррозии общественной жизни, а также создавая различные формы исключения и несправедливости; в свою очередь, личность, обремененная избыточной ответственностью, не только не в состоянии справляться со всеми проблемами самостоятельно, но ее чрезмерное индивидуализирование делается еще одним механизмом коррозии всего общинного, коллективного.

Два лица современного тела
Рассуждения Баумана о постсовременности и критическая оценка последней красной нитью проходят через преобладающую часть его трудов. Есть, однако, смысл уделить больше места одному из наиболее важных его текстов, написанному в 1988 г., — работе «Актуальность Холокоста»*, где он занимается проблемой Холокоста как продукта современности, а не всего лишь германского общества. Бауман констатирует (в духе франкфуртской школы), что современность вопреки ее собственным декларациям о доминировании разума носит еще и мифический характер. Миф современности о самой себе опирается на веру в эмансипирующую силу прогресса, в том числе и бюрократических процедур, которые вдобавок обладают морализирующими качествами. Указанные процедуры должны элиминировать аморальные формы поведения, например, «закон джунглей», должны вытаскивать человека из первобытного варварства. После Холокоста этот миф по-прежнему продолжает присутствовать и детерминирует мышление о Холокосте как об «аберрации», «раковом наросте» или «антитезе» современности. Тем временем Бауман диагностирует западную субъектность следующим образом: «Мы подозреваем (даже если не хотим сами себе в этом признаться), что Холокост мог попросту открыть второе лицо всё того же современного общества, чьим иным, гораздо лучше известным лицом мы столь сильно восхищаемся. И мы также подозреваем, что оба эти лица прекрасно подходят одному и тому же телу. Но больше всего мы, пожалуй, боимся того, что никакое из пары этих лиц не может существовать без другого, словно две стороны одной медали».

Бюрократическая культура и Endlösung
Холокост выявил, что массовая смерть может быть реализована в рамках рациональной калькуляции и бюрократических процедур, при которых руководствуются принципом эффективности и базируются на научном мышлении, то есть действуют в рамках признанных принципов современности — таких, какими их описал Макс Вебер. Бауман утверждает, однако, что Холокост не является попросту продуктом современности, — ведь признание этого означало бы его уравнивание с бесчеловечной, имморальной системой: «Современная цивилизация не была достаточным условием Холокоста, однако, вне всякого сомнения, она была его необходимым условием. Без нее Холокост был бы немыслим. Именно рациональный мир современной цивилизации сделал Холокост вообразимым и возможным». Бауман задается вопросом: насколько «сама идея Endlösung’а («окончательного решения» еврейского вопроса) была порождением бюрократической культуры». И отвечает: «Самый страшный урок, который следует извлечь из анализа "извилистой дороги в Освенцим-Аушвиц", состоит в том, что выбор физического уничтожения в качестве надлежащего способа выполнения задачи по Entfernung’у (устранению евреев) был — в конечном счете — результатом рутинных бюрократических процедур, а именно: приспосабливания средств к целям, балансирования бюджета, применения универсальных правил деятельности и т. д. Говоря еще жестче, этот выбор был результатом интенсивных попыток отыскать рациональные решения для серии очередных "проблем", которые появлялись вместе с изменениями ситуации».
Таким образом, «окончательное решение» — это не столько варварство в чистом виде (варварство, понимаемое как нечто, выходящее за пределы разума, словно амок, безумие или экспрессивное выражение «первобытной» жестокости), сколько чистой воды бюрократия, разум, повышающий эффективность и ищущий оптимальные решения для проблемы устранения евреев. «Холокост явился результатом подлинной рациональной озабоченности и был сотворен бюрократией, которая верна своей природе и своим целям». Холокост не был, однако, «целиком предопределен» современной бюрократией вкупе с культурой прикладной инструментальной рациональности, и эти последние не обязательно должны были к нему привести. «Принципы и правила прикладной рациональности сами по себе характеризуются исключительно слабой способностью предотвращать подобные явления, […] в них нет ничего, что позволяло бы признать применяемые устроителями Холокоста методы "социальной инженерии" ненадлежащими, а проведенные с их помощью действия — иррациональными». Такое мышление об обществе как объекте административных действий — биополитика, как это называл Мишель Фуко, — сделало возможным развитие идеи Холокоста; так что в итоге перед нами моральные последствия того цивилизационного процесса, который «отделяет вопросы использования и применения насилия от соображений морали и […] освобождает желаемые требования (desiderata) рациональности от ограничений, налагаемых на них этическими нормами или моральными сдержками».

До-социальные источники моральных импульсов
Баумановская критика современности затрагивает также теории современности — как вышеупомянутого Вебера или затронутого тут Норберта Элиаса (цивилизационный процесс), так и Эмиля Дюркгейма. Социологическая теория морали показывает, что она (мораль) обладает интегрирующей социальной силой и что источником морали служит общество (Дюркгейм). Коль скоро Холокост узаконивался и легализовался коллективным, общественным путем, то теория, которая предполагает морализующую функцию общества и говорит о варварстве без общества и до общества, на самом деле обходит молчанием тот факт, что жестокость может также быть общественным продуктом, а вовсе не результатом неподобающего, ошибочного действия тех или иных общественных механизмов. Моральные формы поведения становятся чем-то средним, ординарным, делаются конформизмом, диктатом большинства над меньшинством, более сильного над более слабым, палача над жертвой, чья вина состоит лишь в инаковости, в отступлении от произвольно установленной общественной нормы — будь то социальное происхождение, сексуальная ориентация или цвет глаз… Для социальной теории одним из уроков Холокоста является — по утверждению Баумана — необходимость признания до-социальных источников морали (например, в духе Эмманюэля Левинаса). Такая первобытность — это: «от рождения присущая человеческому существу ответственность за Другого». В противном случае всякая мораль, в том числе и та, которая довела до Холокоста, оказывается обоснованной и оправданной. Холокост смог произойти, — утверждает Бауман, — так как общественная система нейтрализовала все подобные первобытные моральные импульсы. Из Холокоста проистекает не только предостережение, но и надежда: «Позиционирование собственного выживания выше морального долга не является чем-то заранее предрешенным, неизбежным и неотвратимым. Человека можно склонять к совершению такого выбора, но нельзя его к этому принудить. И поэтому нельзя перекладывать ответственность за совершение подобного выбора на тех, кто оказывал давление».
Те опасные аспекты духа современности, которые довели до Холокоста, частично обнаруживаются также во времена постмодерна. Рыночная логика руководствуется прикладным инструментальным разумом, а ее последствия видны в упомянутых ранее категориях исключений.

Критицизм и социализм
Критической восприимчивости Баумана присущ ясный и решительный левый оттенок. На его критику постсовременности можно смотреть как на критику капитализма. Бауман соглашается с Марксом в диагностировании капитализма как формации, которая впустую расточает блага и деморализует людей: «Сегодня доказательства капиталистической вины накапливаются и разбухают в беспрецедентных масштабах, ибо эти масштабы воистину планетарны» («Социализм. Утопия в действии»). Бедность изливается на все страны — она касается как юга, так и севера, а разъедающие общественную ткань консьюмеризм и индивидуализация представляют собой глобальные процессы. Одновременно Бауман критикует коммунизм как неудачное, слишком поспешное внедрение безусловно правильной идеи, которая по-прежнему остается верной и в которой он видит шанс на улучшение критикуемой им сегодняшней системы. «Грехи коммунизма вытекают из стремления срезать дорогу, пойти кратчайшим путем. А сие означает — ускориться. Миновать все обязательные, неизбежные исторические процессы и этапы, сразу же прыгнуть отсюда, из этой дикости и глуши в утопию. Вместо перепахивания человеческих душ было выбрано тотальное разрушение» («Я дал себя соблазнить», 2013, интервью «Газете выборчей»).
По мнению Баумана, как в послевоенной Польше социалистическое видение привело к необходимым общественным преобразованиям, так и сегодня оно остается единственной реальной альтернативой для существующей системы. «Среди утопий, распаляющих сегодня человеческое воображение и придающих смысл человеческим действиям (или хотя бы позволяющих рассчитывать на их разумность), социалистическое видение является, пожалуй, единственным, которое отваживается выходить за пределы горизонта каждодневной рутины и регулярно пропагандируемых правил надлежащей жизни, а также стратегии удачной или счастливой жизни; а потому оно, следовательно, — единственная утопия, чреватая возможностями фундаментального размышления над основательным исправлением человеческого состояния, так как она являет собой почти единственный шанс добраться до истоков порождаемых нашим обществом недомоганий и болячек, а также этической увечности совместного человеческого бытования…». Согласно Бауману, социалистическое видение может осуществить «ремонт» и восстановление уничтожаемой общинной солидарности, трансформировать атомизированное потребительское сборище в сообщество. «Я не стыжусь того выбора ценностей, который сделал тогда, потому что не только вплоть до сегодняшнего дня не подвергаю его критике, но еще больше в нем утвердился» («Я дал себя соблазнить», 2013, «Газета выборча»).

 

Перевод Евсея Генделя