Крещение как Eвросоюз

C профессором Генриком Самсоновичем беседует Адам Шосткевич

Профессор Генрик Самсонович. Фото: Agencja Gazeta

— Профессор, что же, собственно, произошло в 966 году?
— Очень трудно назвать это крещением всей Польши, тогда крестились только князь и его двор. И то не весь. По сути дела Польша тогда впервые вошла в Европу. Х век был периодом, когда папский Рим переживал кризис, но в то же время в Церковь влилось семь новых государственных организмов, в т.ч. Дания, Швеция, Норвегия. Ранее христианство принимали некоторые чешские князья, о чем их подданные, вероятно, даже не знали, так же, как не знали о крещении Мешко жители тогдашней деревушки на берегу Вислы, которая сегодня является столицей нашей страны.
— А где конкретно крестился князь Мешко? Ведь среди историков есть разные мнения на этот счет…
— Если честно, мы не знаем. Гнезно было центром языческого культа, вероятно, именно поэтому там выстроили собор, в котором позже был похоронен святой Войцех*. Оно стало известным лишь в связи с Гнезненским съездом* в 1000 году. Юг Польши, вероятнее всего, был в руках чехов, которые уже тогда были знакомы с некоторыми христианскими обрядами и верованиями. Тогда как, не хочу быть невежливым, дикари с берегов Вислы мало что об этом знали. Контакты с великими религиями — и христианством, и исламом — были очень важны для польского князя. В это же время начинается процесс вхождения двора Мешко в Европу, принятия латинского языка в государственных целях, происходит развитие торговых контактов. Здесь важен вопрос, было ли христианство известно на наших землях до Мешко. Так вот — было, хотя бы по причине оживленного передвижения, связанного с торговлей.
— Что это была за торговля?
— Представьте себе, прежде всего, людьми. Не хочу говорить неприятных вещей, но, к примеру, гаремам требовалась свежая кровь. Из наших земель происходили и отряды воинов, нанимавшихся на службу в мусульманском мире в качестве мамелюков. От этого получала большую выгоду княжеская казна и высшие социальные слои. Это помогало князю в приобретении оружия и военного снаряжения.
— Кажется, при дворе Мешко были верблюды?
— Да. Мы знаем, по меньшей мере, об одном, которого Мешко преподнес императору Оттону. Это, конечно, свидетельствовало о контактах с арабским миром. Также мы торговали янтарем, кожами, мехами.
— Какую роль сыграла жена Мешко, Добрава? В церковной традиции именно ей приписывается заслуга обращения мужа в христианскую веру.
— Нынешняя корректность не позволяет мне возразить. Мешко строил свое государство, сегодня называемое некоторыми историками вождистским. Иногда мы слышим, что он правил Силезией, но что это значит? Это значит, что он получал оттуда дань. А при случае иногда строил крепости для своих воинов. Для создания польского государства потребовалось много времени. Не говорите этого в Познани, но в Кракове, вероятно, христианство приняли раньше.
— Так что с Добравой?
— Трудно поверить, что она целый год уговаривала Мешко креститься. Его решение было чисто политическим. По его стопам позже пошли венгры и уже упомянутые скандинавы. Целью было вступление в мир, в котором считались с обязательствами и межгосударственными договорами. Написанными, прежде всего, по-латыни. По-другому было в Киевской Руси, которая приняла крещение от Византии, и — как следствие — кириллицу. Кстати говоря, наши восточные собратья стояли тогда на более высоком уровне развития, потому что быстро усвоили умение писать и читать.
— Мешко был неграмотным?
— Именно так.
— А как насчет теории, будто Мешко принял крещение именно от Византии?
— Я не сторонник этого тезиса, мне вспоминаются слова Абеляра, что всякая мудрость берется из вопросов. Поэтому не будем судить, как было, потому что мы просто не знаем. Не знаю, в курсе ли вы, что Мешко не вел дневник? (смех) Зато у меня нет никаких сомнений, что речь шла о политическом акте.
— Я читал, что Мешко принял христианство, возможно, без папской «лицензии», без согласования с Римом?
— Папский Рим знал тогда о наших землях очень немного, о чем свидетельствует фраза автора XI века, относящаяся к документу, по которому государство Мешко отдавалось под опеку Апостольской столицы: «не знаю, кем были эти люди, но полагаю, что это были сардинцы». Мы были глубокой периферией тогдашнего союза европейских народов. Но епископ Йордан, крестивший князя, был все же назначен папой римским. Миссионерская деятельность св. Войцеха тоже указывает на контакты с Римом. Но имел ли он полномочия из Рима, этого мы не знаем, и это маловероятно.
— Проф. Ежи Лоек написал в своей книге «Исторический календарь», что крещение Мешко было величайшим культурно-политическим событием в истории Польши. Вы разделяете это мнение?
— Не знаю, величайшим ли, но, конечно, великим и значительным. Польский двор был включен в культуру средневековья, хоть и не в числе первостепенных. Считаю, что столь же важным было создание союза Польши с Литвой. Речь Посполитая Обоих Народов была, можно сказать, предшественницей ЕС. Когда-то я подсчитал, что в этом государстве проживало около 20 разных народов. Поляков в польско-литовской унии было около 40%, потом, кажется, немцы, русины на востоке, литовцы, латыши, пруссы, армяне, молдаване и евреи. Не зря евреи называли эту территорию еврейским раем.
— Проф. Генрик Ловмянский подчеркивал, что крещение всегда происходило после становления государства. То есть нельзя сразу ставить знак равенства между крещением и рождением польского государства?
— Я предпочитаю пользоваться термином «властвование». О государстве можно говорить — в соответствии с этимологией — там, где власть осуществляет «государь». Давайте будем осторожнее со сведением исторического процесса к одной дате, одному событию. Христианизация и создание государства, несомненно, были длительным процессом. Величайший польский историк Ян Длугош писал, что польский народ — темный, суеверный, языческий. Перелом произошел с появлением в XIII веке нищенствующих орденов. Изменились взаимоотношения между духовенством и народом, стали возникать учебные заведения, во главе с краковским, формировавшие коллективное сознание. Словом, процесс шел, как минимум, 300 лет.
— И похоже, не обошлось без бунтов?
— Вспыхивавших скорее на экономической или культурно-бытовой почве, нежели религиозной. Мало кому нравилось, что нужно платить дань на Церковь и государство. Однако в течение длительного времени показателем религиозности было соблюдение поста. Тот, кто соблюдал, был членом церковной общины, а кто нет — из общины исключался.
— А помнили ли о «крещении Польши» в последующие века, ближе к нашему времени? Праздновали ли его годовщины?
— Празднований не было — а зачем? — но о Мешко помнили как о том, кто принес на польские земли христианство.
— Однако крещение Мешко приобретает особое значение в XIX веке, в условиях разделов оно становится одним из элементов польской исторической политики того времени. В 1881 г. появляется картина Яна Матейко, изображающая крещение Мешко. Тогда не было СМИ, поэтому собирались толпы, чтобы посмотреть на картину. Таким образом, формировалось коллективное воображение поляков. На картине представлен Мешко, попирающий ногой…
— …идола, фигуру поваленного языческого божка.
— Это должно было служить символом не только триумфа над язычеством, но и подтверждать правильность решения Мешко ввести Польшу в христианскую Европу. Никаких иллюзий о возвращении нашей части Европы в некое праславянское сообщество народов.
— В сущности, память о дохристианских верованиях становилась все слабее. Люди скорее считали себя местными жителями, нежели членами того или иного народа. Так продолжалось до самой Второй мировой войны. Конечно, во времена разделов католическая вера начала явно выделять поляков среди протестантов немцев или православных русских. Однако ответ на вопрос, кто мы, кто такие поляки, вовсе не так прост, как некоторым сегодня кажется. Суть дела ухватил в начале прошлого века Владислав Бэлза, автор стихотворения «Катехизис польского ребенка», начинающегося со слов: «Кто ты? Маленький поляк! / Орел белый — вот твой знак». Это стихотворение было, скорее, чем-то вроде назидания, а не констатацией факта.
— На волне патриотического возрождения во времена разделов якобы предпринимались попытки празднования тысячелетней годовщины крещения еще в XIX веке. Как это возможно?
— Было такое празднование, но, скорее, годовщины, а не тысячелетия крещения. Элиты и средний класс в условиях разделов вновь искали свою идентичность.
— Перейдем к послевоенному времени. После 1945 г. мотив крещения появляется, в частности, в очень популярных тогда исторических романах Кароля Бунша* и Антония Голубева*. Бунш подчеркивал провидческое решение Мешко, которое должно было обезопасить Польшу от германской угрозы.
— Фактически Мешко принимал крещение от латинского мира, но его составной частью был германский император, который играл свою роль в крещении.
— Должно быть, для вас было увлекательно наблюдать соперничество из-за празднования тысячелетия крещения и тысячелетия государства между Церковью и властями ПНР. Раньше в нашей истории ничего подобного не происходило.
— В основе этого соперничества лежала, конечно, политическая ситуация. Церковь под предводительством примаса Вышинского прекрасно использовала тысячелетие. Тогда большое значение имело также знаменитое письмо о единении, направленное польскими епископами немецким. Это был смелый акт, ведь мы говорим о 60-х годах ХХ века, когда память о войне была еще очень живой. Поэтому в то время многие поляки не одобряли действий Церкви.
— Но не пугала или не забавляла ли вас эта конкуренция, эта борьба за годовщину крещения, в основе которой с обеих сторон лежали чисто политические соображения?
— И добавим еще невежество. Ведь представление о польском обществе, коллективно принимающем в Х веке крещение, — неверно. Оно не соответствует действительности. В то же время мы определенно стали тогда государством, принявшим принципы европейской культуры. Опуская вопрос, насколько глубокими были знания обо всех этих проблемах в обществе ПНР, трудно не заметить, что существенной составляющей празднования была еще и борьба с коммунизмом. Для части граждан это был повод подчеркнуть свое несогласие с государственной идеологией.
— А для власти?
— Для власти это был повод похвалиться своими достижениями, хотя бы школами-тысячелетками*. Еще хвастались Грюнвальдской битвой, впрочем, сегодня мы тоже ею хвастаемся. Празднование крещения — даже в ПНР — позволяло подчеркнуть, что на фоне тогдашнего социалистического блока мы — особые и исключительные, благодаря вхождению в круг цивилизованных стран.
— Тем временем, приближается совместное государственно-церковное празднование 1050-летия крещения в свободной Польше. Для меня это немного попахивает новой сценой единения алтаря с троном.
— Для меня это пахнет возвращением к идеологии, провозглашенной Петром Скаргой*. Все мы знаем, чем это закончилось для Польши. Меня беспокоит, что сейчас мы наблюдаем срастание государственной идеологии с религией, а я считаю, что они должны быть разделены.
— Значит, вы будете смотреть по телевидению это большое совместное празднование немного отстраненно?
— Не знаю, я все меньше смотрю телевизор.
— Согласны ли вы, что, с точки зрения политического и культурного значения, можно сопоставить крещение Мешко с вступлением Польши в Европейский союз?
— Я полностью разделяю такой взгляд. Хотя по пути было еще несколько столь же значимых событий: закат династии Пястов, Речь Посполитая Обоих Народов. Но крещение дало нам место во всеобщей истории.


Проф. Генрик Самсонович (р. 1930) — медиевист, один из самых выдающихся польских историков, бывший ректор Варшавского университета, министр национального образования в правительстве Тадеуша Мазовецкого.