Лица Ежи Помяновского

Фото: К. Дубель

1.
О Ежи Помяновском не стоит рассказывать баек, поскольку байкой — одной сплошной, огромной и многосюжетной, байкой — является вся его жизнь. Эта многосюжетность — причиной тому, что перед нами предстает многоликая фигура, каждое лицо которой, хоть все они и схожи меж собой, обладает собственным выражением. О Помяновском можно говорить и писать как о человеке театра и кино, как о политологе, переводчике, литературоведе, писателе, наконец — хотя этим список далеко не исчерпывается — как о редакторе и, конечно, как об «анекдотчике» (здесь уместно именно русское слово). Богатая и длинная биография этого гуманиста, культивирующего дистанцию по отношению к миру и к себе самому, полна поворотов, иной раз ошеломительных, а портреты его друзей могли бы составить внушительную галерею выдающихся деятелей современности (в широком смысле): Помяновскому везло на встречи с людьми, а кроме того, он умел — как в случае с Виткацием или Тадеушем Котарбинским — такие встречи сознательно провоцировать, что, впрочем, порой оказывало влияние на ход событий. Не подлежит сомнению, что перед исследователями, которым предстоит пробираться по этим биографическим меандрам, порой обращающимся в настоящий лабиринт, найти выход из которого — сродни чуду, встанет задача практически невыполнимая, поскольку судьба Помяновского подобна клубку, нитки которого никогда не удастся распутать до конца. Однако усилия биографов, возможно, будут вознаграждены живописными историями, как, например, та, что повествует о встрече Помяновского с одним крупным деятелем ПАКС (фамилию опустим) после 1956 года. Итак, во время какого-то относительно официального мероприятия их представили друг другу, и член ПАКС, согласно этикету, любезно заметил, мол, «очень приятно с вами познакомиться». Помяновский парировал: «Но отчего ты говоришь мне „вы”? Мы ведь давно на „ты”». И, заметив удивление собеседника, уточнил: «Неужели забыл? 1938 год, университетский дворик. Я лежу на земле, а вы с дружками с криком: „Жидовская морда!” — бьете меня ногами».

2.
Первое лицо Помяновского, которое обращает на себя внимание (хотя для многих оно, возможно, представляет меньший интерес) — это лицо политического писателя, сосредоточившего свое внимание на проблеме польско-российских и российско-польских отношений. Помяновский осознает, что они асимметричны, хотя знает также, что это асимметрия не односторонняя и что в поисках плоскости партнерских отношений нельзя ограничиваться лишь одной областью и замыкаться в мире одной среды. Здесь одинаково значимы сфера большой политики и пространство культурного и научного обмена.
Помяновский, вне всяких сомнений, принадлежит к числу польских интеллектуалов, образующих круг искателей «иной» России; это об их опыте пишет Тадеуш Сухарский: «Авторы важнейших литературных воплощений польского опыта советской России противостоят „бесплодной и бездумной идиосинкразии”, преодолевают национальные обиды. (…) Такая перспектива меняет восприятие России, существенным образом корректирует стереотипы, бытующие в польском сознании. „Иной” русский в польских свидетельствах — отнюдь не только homo sovieticus, что не означает, будто мы не обнаружим в этих текстах подобного персонажа. Это уже не вечный и безвольный раб, находящийся во власти „героизма неволи”. (…) Образ грядущей победы свободного русского духа в пространстве порабощения и закрепощения не умаляет тот факт, что в действительности эти зачатки новой России составляла лишь горсточка узников»*.
Неудивительно, что поиски «иной» России свели автора «Содома и Одессы» с создателями парижской «Культуры»: он стал одним из авторов (в то время под псевдонимом) второго «русского» номера журнала. По инициативе Гедройца, который особенно заботился о польско-русских связях, уже в свободной Польше был создан журнал «Новая Польша», редакцию которого сформировал, действуя по рекомендации Редактора, Помяновский. Это издание, несмотря на наличие других рубрик, особенное внимание уделяет литературе — как наиболее значимой плоскости диалога с русской интеллигенцией. Речь при этом идет не о «художественной дидактике», а о ценностях, носителем которых является литература, становящаяся исходной точкой для рефлексии над собой и миром. Помяновский пишет: «Пайпс с весьма справедливым почтением цитирует Чехова, выступающего против вплетения проповедей в литературу. Однако именно в пространстве литературы состоялось подлинное рождение российского общественного мнения, именно за библиотечным столом удавалось вызвать его дух. И делала это русская интеллигенция. Напомню, что Пайпс называет ее единственным слоем, заинтересованным в общественных изменениях. В 1900 году в России выходило около тысячи периодических изданий. Однако влияние их читателей на центры власти в масштабах империи было минимальным, поскольку, в сущности, ограничивалось их собственным кругом. Обилие талантов и само существование феномена русской интеллигенции сделали литературу как субститутом, так и рычагом общественного движения»*. Поэтому неудивительно, что Помяновский совершенно сознательно адресовал свое издание в первую очередь — хотя и не исключительно — именно русской интеллигенции.
Здесь, впрочем, Помяновский усматривает важную для себя и своего утопического видения будущего общность польского и русского опыта, внушающую ему веру в то, что рано или поздно она станет областью подлинного диалога и партнерского союза. Интеллигенция видится ему базовым слоем социальной структуры: «С моей точки зрения, Польша должна гордиться тем, что лишь в Польше и отчасти в России всем понятно, чтó такое интеллигенция, интеллигент. На Западе такого слова просто не существует. Итальянские или французские интеллигенты считают себя представителями мелкой буржуазии или интеллектуалами. Они не понимают, что являются классом будущего»*. Итак, интеллигенция, наиболее громко и отчетливо изъясняющаяся голосом литературы, обречена, согласно концепции Помяновского, играть главную роль на пути к польско-российскому согласию или — если смотреть шире — в процессе формирования общественной и политической гармонии будущего. Такая позиция может показаться утопической, однако не следует забывать, что она глубоко укоренена в опыте прошлого, как далекого, так и недавнего — достаточно вспомнить значение «Колокола» Александра Герцена или «Культуры» Ежи Гедройца, который, кстати, ориентировался именно на это русское издание.
В приведенном фрагменте обращает на себя внимание решительное противопоставление польской и русской интеллектуальной элиты западным интеллигентским кругам. Помяновский, в чьих размышлениях на общественные темы интеллигенция является ключевой категорией, определяет Польше — именно по причине своеобразного родства русских и польских интеллектуальных элит, сформированных в XIX и XX столетиях схожим опытом имперской политики Кремля — роль посредника между Россией и Западом. Он, впрочем, подчеркивает — указывая при этом на различия между поляками и русскими — что в диалоге с последними следует избегать стереотипного подхода, выражающегося, в частности, в выборе в качестве партнеров исключительно русских западников: «Наивно искать в России союзников лишь среди убежденных демократов и западников. Это явление восходит к традиции попыток насаждения в России идей и систем, возросших на совершенно иной почве. (…) Следует находить взаимопонимание также с российским патриотом и даже с так называемым реакционером — при условии, что тот откажется от агрессии, идей колонизаторства и разделения „сфер влияния”»*. Такая позиция — причиной тому, что Помяновский стал одним из представителей Польши в созданной в 2002 году польско-российской Группе по трудным вопросам.
Одной из фундаментальных проблем, очерчивающих область польско-российского диалога, является «украинский вопрос». Здесь Помяновский является продолжателем политического мышления Ежи Гедройца и Юлиуша Мерошевского, утверждавших, что суверенитет Польши тесно связан с независимостью Украины. В эссе «Русский „польский комплекс” и территория УЛБ» Мерошевский писал: «Если — простоты ради — обозначить территорию, охватывающую Украину, Литву и Беларусь, буквами УЛБ, мы заметим, что в прошлом — а отчасти и сегодня — область УЛБ представляла собой не просто „камень преткновения” между Польшей и Россией. Область УЛБ определяла польско-русские отношения, обрекая нас или на империализм, или на позицию страны-сателлита. Я бы хотел подчеркнуть два момента. Во-первых — нельзя говорить о польско-русских отношениях в отрыве от территории УЛБ — поскольку польско-русские отношения всегда являлись функцией ситуации, сложившейся в тот или иной исторический период на этих землях. (…) И второе. Мне кажется, что насколько русские украинцев всегда недооценивали и продолжают недооценивать — настолько они всегда переоценивали и продолжают переоценивать поляков. Они неизменно видят в нас соперников, активных или только потенциальных, но непременно соперников» *. Формирование корректных польско-русских отношений возможно лишь при условии признания обеими странами суверенитета Украины и отказа от борьбы за влияние на эту территорию.
Ситуация, разумеется, осложняется возрождением в России имперских устремлений. Анализируя положение дел, Помяновский писал в 2001 году, то есть за три года до вхождения Польши в состав Европейского союза, которое кардинальным образом изменило расклад сил в этой части континента: «Первая и главная преграда на пути возвращения к прошлому — Украина: с ее сырьем, оборонной промышленностью, человеческими ресурсами. И с ее независимостью. Преодоление этой преграды и поглощение Украины вызвало бы лавинообразный эффект. Итак, от Польши зависит, удастся ли остановить процесс. Важно не создавать искушение, не делать Украину легкой добычей. Я думаю, что это единственный способ помочь России и доказать, что есть лишь один путь к ее развитию и нашему покою»*. Иначе говоря, Помяновский выражает убеждение, что в интересах России отказаться от имперских устремлений: это гарантировало бы ей — подобно европейским постколониальным державам — сохранение статуса империи. Поэтому он подчеркивает: «Первый шаг к серьезному разговору с российским общественным мнением, — это встреча влиятельных представителей России в области науки, политологии и политики со столь же авторитетными фигурами из тех стран, которые с обоюдной пользой уже отказались от своих колоний и захваченных территорий»*.
Этим проблемам в значительной степени — хоть, разумеется, не исключительно — подчинена деятельность Помяновского как члена Группы по трудным вопросам и как редактора «Новой Польши».

3.
Второе лицо Помяновского — лицо знатока и блестящего переводчика русской литературы. Причем особое место здесь занимает театр, прекрасным комментатором которого он является. В эссе об истории русского театра, написанном в 1970 году и опубликованном двадцать лет спустя, автор подчеркивает, указывая на политические цели, которых хотел достичь Петр I, используя публичный театр для борьбы с боярской олигархией: «Кажется парадоксом (вовсе таковым не являясь), что абсолютный монарх, стремясь к безраздельной, тотальной власти, обращается к плебсу для ликвидации остатков свобод (…). Но в интересующей нас области шаг царя вызвал обратную реакцию. Он положил начало антагонизму, который для судеб русского театра представляется более важным, нежели оппозиция „западничество / национальные традиции”. Назовем это противопоставление его подлинным именем. Это конфликт между стремлением власти к полному контролю, формированию материального и духовного бытия подданных — и стремлением народа к свободному выражению собственных наклонностей, культурных устремлений и собственного мнения. Мы говорим — народа, однако отдаем себе отчет в том, что, в сущности, до сих пор от его лица всегда говорила та или иная группа, осознающая это положение и этот конфликт. В России — уже более столетия — такой группой является интеллигенция»*.
Неслучайно Помяновский в очередной раз называет интеллигенцию социальной группой, которая определяет — не непосредственно, а в долгосрочной перспективе — состояние российского общества, которая представляет собой чаще всего негативную, но значимую точку отсчета для действий власти, использующей методы управления, унаследованные от татаро-монгольского ига. Начиная с Радищева и вплоть до Солженицына именно в литературе — творцы которой, в сущности, обречены были на более или менее изощренные репрессии или гибель, подобно Пушкину и Лермонтову, на спровоцированных дуэлях — мы обнаруживаем то течение российской мысли, которое Адам Поморский метко обозначил в названии своей книги «Скептик в аду». В предисловии к ней он пишет: «Нигде общественное бытие не определяет сознание так неумолимо, как в аду. В культурной среде современной Европы, пожалуй, уникальным явлением представляется русская традиция воспринимать собственное государство как ад. Причем традиция это стойкая, существующая вне поколений, вне строя, являющаяся, вероятно, ровесницей России нового времени»*.
На эту преемственность в опыте русской литературы обращали внимание такие ее знатоки, как Юзеф Чапский или Густав Херлинг-Грудзиньский, анализировавшие — главным образом на страницах парижской «Культуры» — факты ее истории XX столетия, особое внимание уделяя творчеству писателей-диссидентов. Подобным образом поступает Помяновский, который — формируя таким образом мощный фундамент для диалога с Россией — дарит польскому читателю русскую литературу в своих переводах; причем будучи выдающимся переводчиком прозы Исаака Бабеля и Александра Солженицына, он имеет в своем наследии также произведения Льва Толстого, Михаила Булгакова или Осипа Мандельштама. Помяновский, вне всяких сомнений, принадлежит к числу тех русистов — увы, немногочисленных — которые отдают себе отчет в том, что знание и понимание России находится в прямой зависимости от знания ее литературы, ибо это наиболее действенный способ избавления от стереотипов, обременяющих видение этой страны. Литература воплощает образ России разной, не сводимой лишь к политическим структурам, полной страстей и реально существующих идейных конфликтов. Но прежде всего она извлекает из хаоса повседневности те реалии, которые определяют в этой стране человеческую судьбу. И именно горький реализм русской литературы — в силу художественного совершенства произведений, представляющих это направление — оказывается для Помяновского-переводчика как предметом восхищения, так и профессиональным вызовом. Плоды его трудов подкупают не только филологической тонкостью, но и точностью в распознавании значений и смыслов мельчайших деталей, что было бы невозможно без дара эмпатии и глубокого знания мира, реконструируемого в этих текстах.
Помяновский — создатель польского Бабеля и польского Солженицына, но помимо этого он выполнял функции, которые призван выполнять подлинный переводчик — возводил мосты. Произведения русских авторов в его переложении на польский язык, с одной стороны, являются фактами польской литературы, с другой, остаются носителями русской культуры. Переводческая стратегия Помяновского нацелена прежде всего на диалог, на создание пространства соприкосновения с Другим и понимания Другого, который из чужого становится знакомым, что, разумеется, не всегда означает — близким. Миссия, которую взял на себя автор «Русского месяца с гаком», принадлежит — учитывая бремя исторических событий и разрушительную мощь закрепившихся стереотипов — к числу исключительно деликатных, требующих специфической интуиции, чтобы не сказать: нежности. В работе переводчика это прежде всего нежность по отношению к литературе, но ее трудно отделить от нежности по отношению к авторам переводимых произведений, даже тогда, когда переводчик не вполне согласен с их мировосприятием.
Главной точкой отсчета, вне зависимости от художественной ценности переводимых текстов, является для Помяновского правда повествования: «Правда Бабеля честна, однако она скрывает его личные эмоции. Наблюдаемая жадным взором, подмеченная в борозде поля, в лихорадке смерти жертвы, пленника, товарища. Он нагляделся на палачей и подчеркивал, что не способен убивать; и буденовец Афонька устраивает повествователю разнос, потому что тот отправился в битву, не зарядив наган. Это правда — повторяю — более честная, нежели правда хроники. Необыкновенные события Бабель рассказывает нам без восклицательных знаков, лаконично*. Это та самая правда, которую в своем знаменитом пассаже Александр Солженицын определил как требование жить не по лжи. Применительно к литературе это означает очищение от лжи повествования. И именно эту правду Помяновский переносит в пространство польского языка — затем, в частности, чтобы очистить польский дискурс о России и русских от лжи, которую заключают в себе стереотипы — осознавая одновременно, что правда эта зачастую трудна и болезненна. Но именно в способности принимать такую правду заключается смысл труда, который брал на себя переводчик «Архипелага ГУЛАГ». Таким именно образом Помяновский позволяет своим читателям приблизиться к «иной» России, в чьем существовании он не просто глубоко убежден, но чьи трудноуловимые реалии обнаруживает в области русской литературы. В заключении книги, провокационно названной «Это просто», он говорит: «А ведь труд художника заключается, в сущности, лишь в том, чтобы пробуждать удивление по отношению к вещам уже не раз виденным, делам и явлениям, которые мы переживаем ежедневно и о красоте которых попросту забываем. Задача художника — вызывать это чувство удивления, восхищения, порой даже восторга. Можно даже сказать, что это его призвание и единственная причина, по которой мы аплодируем ему или читаем с той жадностью, с которой я вгрызался в книги»*. Свидетельство тому, что и его собственный переводческий труд пробуждает подобные чувства — фрагмент интервью, которое Помяновский дал Тересе Тораньской: «Я держу в руке саблю. Не ту, что висит тут на стене, та от митрополита Жицинского. Архиепископ подарил мне ее со словами: „Сабля за Бабеля”»T*.