Польские «ледяные воины»

Как получилось, что польские альпинисты, покорители вершин из страны в основном низинной, по большей части бедной и периферийной оказались на вершине гималайских гигантов? Как и почему люди, родившиеся в стране, в которой не придумано ничего из альпинистского снаряжения, стали вдруг новаторами?

 

С 11 октября до 16 декабря 1967 года телеканал BBC раз в неделю выпускал новый эпизод сериала «Доктор Кто» — наиболее известного из своих хитов в жанре science fiction. Этот шестисерийный фильм, в основу которого был положен сюжет о внезапном обледенении Земли, носил название «Ледяные воины». Сериал был необычайно популярен, поэтому ничего удивительного, что выражение «ледяные воины» вошло в поп-культуру и даже проникло в спорт: так называется одна из канадских хоккейных команд, паралимпийская сборная американских хоккеистов и яхт-клуб Центральной Англии, организующий зимние регаты.

Мне не удалось установить, кто и когда впервые назвал «ледяными воинами» польских альпинистов. Вероятнее всего, это случилось в конце 80-х, когда поляки зимой штурмовали очередные горы-восьмитысячники. Безусловно, это было сказано в положительном смысле, пожалуй, даже с оттенком восхищения. Выражение это прижилось, хотя по отношению к первоисточнику было не вполне логичным: воины из сериала «Доктор Кто» стремились остановить ледник и ликвидировать его, а польские альпинисты просто взбирались по льду. Однако дело было не в характере деятельности, а в самом факте противостояния стихии и борьбе с ней. Так или иначе, тех, кто участвовал в зимних восхождениях на гималайские гиганты, стали называть «ледяными воинами», а в то время это были исключительно поляки.

 

***

Не только иностранцы, но и сами поляки неоднократно задавались вопросами: как так получилось, что польские альпинисты, покорители вершин из страны в основном низинной, по большей части бедной и периферийной оказались на вершине гималайских гигантов? Как и почему люди, родившиеся в стране, в которой не придумано ничего из альпинистского снаряжения, стали вдруг новаторами? Ответ на эти вопросы дать непросто, если вообще возможно, поскольку нужно учесть очень много факторов, в том числе и таких субъективных, как мотивация и честолюбие отдельных участников и группы в целом. Многие пробовали дать на них ответ (как правило, безрезультатно), а в качестве наиболее обстоятельной попытки найти объяснение этому феномену можно считать версию, которую в 2011 г. в своей книге «Альпинисты свободы» представила Бернадетт Макдональд, канадская журналистка, специализирующаяся на альпинистской тематике. Ее польское издание под названием «Побег на вершину» вышло год спустя. Книга была удостоена сразу трех престижных альпинистских наград и переведена на немецкий, французский и итальянский языки, что привлекло к ней внимание всего альпинистского мира. Основной идеей, вынесенной в заглавие, стало утверждение, что главным фактором, заставляющим поляков заниматься экстремальными формами альпинизма, был гнет политической системы (коммунизма), от которой бежали, стремясь найти свободу в горах, где эта система теряла контроль над личностью. Особенно ограниченными становились возможности такого контроля в высоких горах, располагающихся не только далеко от Польши, но и далеко от инстанций и учреждений. Разумеется, это был не единственный мотив, назывались и другие причины: эстетические (красота гор), физические (желание испытать себя и свои способности), честолюбивые (стремление отличиться от других), экологические (близкий контакт с природой) и даже метафизические («быть ближе к Богу»). Но всё это можно найти у любых альпинистов, независимо от страны и политической системы, в которой им довелось жить. Прежде чем я попытаюсь проверить истинность главного тезиса «Альпинистов свободы» и поразмышлять о том, что осталось сегодня от идеи «побега на свободу» — по крайней мере, на ту свободу, какую можно найти в горах, — следует обрисовать (разумеется, в общих чертах) историю польских контактов с высочайшими в мире горами.

 

***

Начался он в середине 30-х годов ХХ века: сначала в ходе двух экспедиций в Анды (1934, 1937), во время которых польские альпинисты первыми покорили три из четырех самых высоких вершин западного полушария, и позже, в 1939 г., когда оказались первыми на гималайской вершине Нанда-Деви (7434 м). После долгого перерыва, вызванного войной, послевоенной разрухой и изоляцией страны в эпоху сталинизма, которая, несомненно, рождала клаустрофобию, контакт возобновился только в 1960 г., когда поляки покорили Ношак (7492 м) в афганском Гиндукуше. Так началась «эра Гиндукуша», весьма важная для развития польского скалолазания, но целиком периферийная с точки зрения мирового альпинизма, который уже завершил продолжающееся с 1950 г. покорение восьмитысячников. Вырваться из «афганского тупика» в 1966 году призвал Юрек Вартересевич в своей статье «Гималаи с нами или без нас?». Ему это удалось, и несколько лет спустя (1971) польские альпинисты вышли на большую сцену, первыми покорив Кунианг Киш (7852 м), которую с того момента уже не покидали, следуя призыву одного из главных коммунистических лозунгов 1970-х годов: «Поляк сумеет!». Можно добавить еще: «Полька сумеет», поскольку среди многочисленных победителей вершин были также женщин. Самая известная из них — Ванда Руткевич, покорившая восемь восьмитысячников, в том числе Эверест (1978) и Чогори (1986), и погибшая в 1992 г. во время очередного восхождения.

Нет смысла перечислять здесь даже самые выдающиеся достижения, коих были десятки, в том числе и первые штурмы знаменитых вершин, и отважное прокладывание новых, экстремальных скальных и ледовых маршрутов, и траверсирование поднебесных хребтов. Но следует назвать несколько имен, вошедших с самую элитную группу альпинистов 1970–1980 гг.: это обладавший феноменальной выносливостью Ежи Кукучка, который в 1987 г. вторым в мире покорил «Корону Гималаев», то есть поднялся на все 14 восьмитысячников, это отличающийся невероятной скоростью передвижения по горам Кшиштоф Велицкий (покоривший корону пятым), а еще Войтек Куртыка — альпинист, имевший необыкновенную физическую подготовку, и вместе с тем романтик и мистик, глубоко переживающий каждый подъем. В 70-е годы польские альпинисты — их еще не называли «ледяными воинами» — взяли около десяти не покоренных ранее вершин из разряда сложнейших для восхождения, а также проложили несколько экстремально опасных маршрутов на неприступных отвесных склонах гималайских гигантов. Некоторые из них были названы тогда лучшими достижениям сезона. В следующие 10 лет таких походов было еще больше, поляки стали желанными партнерами в международных экспедициях и даже сами принимали участие в их организации. В мировую историю альпинизма вошли такие достижения поляков, как переход западного гребня Гашербрума IV (1985) и два новых маршрута на южном склоне Чогори — второй по высоте вершины мира (1986). Продолжалась захватывающая борьба Кукучки и Райнхольда Месснера за первенство в покорении «Короны Гималаев». Это были выдающиеся достижения, но подобных успехов добивались не только поляки.

 

***

Отличительной чертой польского альпинизма было активное участие в нем женщин, прежде всего уже упомянутой Ванды Руткевич, которая, обладая исключительной красотой, красноречием и подвижностью, была неутомимым инициатором женского альпинизма (и польского в целом). Покорение восьмитысячников женскими группами, участницами которых, помимо Ванды, были Анна Червинская и Кристина Пальмовская, получало признание и вызывало восхищение во всём альпинистском мире. Обычно женщины-альпинистки, хотя и организовывали порой чисто женские экспедиции, на штурм вершин отправлялись, как правило, в составе «мужских» команд. Польки отличались тем, что создавали самостоятельные женские альпинистские группы. Однако самая характерная черта польских скалолазов — это гималайские зимние экспедиции, то есть подъем на высочайшие в мире вершины во время календарной зимы. Для поляков путь к этому был, можно сказать, достаточно простым, поскольку уже в межвоенный период в Татрах стали осуществляться зимние экспедиции, призванные заменить альпийские подъемы по льду и снегу, которые в сравнительно низких Татрах были возможны только зимой. В период сталинской изоляции страны зимние экспедиции приобрели особое значение. Устраивались, например, «альпиниады», продолжавшие традиции гималайских подъемов: в них принимали участие большие группы альпинистов, создавались основные базы и перевалочные лагеря, при покорении вершины на ней появлялся государственный флаг. Коронным зимним мероприятием той эпохи стал организованный зимой 1959 г. Анджеем Завадой переход всего хребта Татр, имеющего протяженность более 50 километров. Поход этот длился около трех недель. Чуть позже поляки зимой стали совершать восхождения в Альпах, что западные альпинисты по-прежнему делали редко. Когда началась эра Гиндукуша и экспансия в Гималаи и Каракорум, то именно Завада ухватился за идею перенести зимние экспедиции в самые высокие горы. Сперва это посчитали чем-то одновременно неестественным и невозможным, однако, когда зимой 1973 г. Завада вместе с Тадеушем Пётровским покорили упоминаемый уже Ношак, стало расти число сторонников этого новшества. И желающих его осуществить.

Перелом произошел в 1980 г., когда триумфальным успехом завершился возглавляемый Завадой подъем на Эверест, который 17 февраля покорили Лешек Цихий и Кшиштоф Велицкий. Несмотря на то, что многие видные альпинисты скептически относились к зимним экспедициям, считая их экстравагантным, слишком трудным и чрезмерно рискованным предприятием, вдохновленные победами поляки решили развить успех: зимой 1984-1989 гг. они первыми взяли сразу шесть новых восьмитысячников, в том числе одни из высочайших вершин — Канченджангу (1986) и Лхоцзе (1989). На некоторые из них поднимались другими маршрутами, а вершину Лхоцзе Велицкий штурмовал в одиночку. Экспедиции изобиловали драматичными моментами, подъемы были гораздо труднее тех, которые предпринимались весной или летом: день был короче, ужасные ветры парализовали движения и выдували снег, обнажая твердый лед и скалы, температура опускалась до минус 45 градусов. Участников именно этих экспедиций, независимо от того, стояли они на вершине или только помогали товарищам, называли «ледяными воинами», а фотографии альпинистов с обледеневшими усами и бородами стали иконами этой борьбы. «Искусство страдания» — так Велицкий определил зимний альпинизм в Гималаях. В течение целого десятилетия этого настоящего зимнего штурма восьмитысячников никто из иностранцев не присоединился к полякам, имя которых стало синонимом крайне тяжелой борьбы с гималайскими гигантами. Поэтому это была «польская эра», а также «эра Завады», который руководил несколькими экспедициями. Это был своеобразный реванш, который поляки взяли за потерянные годы, когда другие покоряли восьмитысячники, а нам оставалось только читать об этом в газетах и книгах. Популярность польских альпинистов в 80-е годы росла еще потому, что они проявляли себя не только во время зимних подъемов, но и среди тех, кто прокладывал новые, крайне опасные маршруты в «обычные» сезоны. Присутствие поляков было, впрочем, заметно не только в Гималаях и Карокоруме, но также и в Андах, на Гиндукуше и на Памире. Ну и конечно, в Альпах. Годы спустя этот период, начавшийся в 1971 г., стали называть «золотым веком» альпинизма.

Спад был вызван не столько нехваткой идей или денег, сколько серией несчастных случаев, которые унесли жизни многих альпинистов из узкого круга элиты. Всё началось в 1986 г., когда на Чогори погибли Пётровский и Войцех Вруж, в 1986 г. лавина под Эверестом погубила Анджея Генриха и Эугениуша Хробака, а в том же году, при попытке взять южный склон Лхоцзе погиб «король Гималаев» Юрек Кукучка. Последнюю точку над «и» поставила гибель у вершины Канченджанги Ванды Руткевич, осуществлявшей большой проект, который она назвала «караван в мечту». Хотя поляки по-прежнему оставались в числе лучших, возобновление зимних восхождений решено было пока отложить, а в это время в борьбу включились другие участники (в частности, итальянец Симоне Моро и россиянин Денис Урубко). Таким образом, число «ледяных воинов» увеличивалось, а сами зимние восхождения перестали быть сенсацией.

 

***

Если рассматривать польский альпинизм не с перспективы одного десятилетия, начавшееся с зимнего восхождения на Эверест, о героях которого пишет Макдональд, а более масштабно, то трудно согласиться с тем, что главным мотивом, заставляющим поляков покорять вершины, было желание убежать от гнета системы, хотя коммунизм — даже в польском варианте, — несомненно, вызывал аверсию. Поляки поднимались в горы и до коммунизма (в период II Речи Посполитой) и продолжают заниматься этим и после его падения. Безусловно, альпинистом движет порой желание куда-нибудь сбежать, но это скорее стремление сбежать от повседневности вообще, а не от какой-то конкретной политической ситуации. Горы, как и моря и океаны, — это то пространство, которое ассоциируется прежде всего с волнующей воображение проверкой физических (и психических) сил, они дают возможность противостоять стихии, а степень риска и трудностей делает покорение высоких или труднопроходимых вершин элитарным, подобно парусному спорту в океане. Те, кто идет в горы, даже если не достигают больших результатов, всё равно получают ощущение принадлежности к исключительной группе, они охотно собираются в клубы, пользуются профессиональным сленгом (жаргоном), читают «свою» периодику и книги, участвуют в фестивалях фильмов о горах и альпинизме, встраиваются в определенную иерархию, награждаются «золотыми ледорубами» и иными знаками отличия. Весьма часто их отделяет от других чувство «превосходства», подпитываемое порой некоторым презрением. В жаргоне польских альпинистов существует выражение «колорадские жуки», которое означает безымянную толпу туристов, идущих по размеченным трассам и нарушающих своим присутствием «величие гор», которое эта толпа не понимает и которое на самом деле для нее недоступно. Поэтому альпинист убегает дважды: сначала из города в горы, а там с оккупированных троп на труднодоступные склоны. Высочайшие горы становятся, таким образом, следующим этапом этого бегства, которое в своей сути становится погоней за трудностями, за возможностью проверить себя и посостязаться с теми, кто оказался здесь по тем же (или похожим) причинам. Погоней за адреналином. Я начал заниматься альпинизмом сразу после того, как сдал выпускные экзамены, 61 год назад, поэтому лично знал несколько поколений польских альпинистов, в том числе и тех, кто поднимался в горы еще до войны. Я был знаком и с теми, кто составлял элиту альпинизма и «ледяных воинов», и с теми, кто ограничивался подъемами средней тяжести в Татрах. Из этого включенного наблюдения (если говорить терминами социологии) следует, что самое важное — это «первое бегство», то есть перенесение в горы своих чаяний, мечтаний, стремлений.

 

***

Коммунистический строй, безусловно, оказывал влияние на польский альпинизм, но это касалось скорее не мотивации, а логистики: уровень жизни — в том числе главной «вербовочной базы» альпинизма, то есть молодой интеллигенции — был по большей части низким, выехать за границу даже после 1956 г. было весьма трудно, о выдаче паспорта для каждой поездки надо было хлопотать отдельно. Польский злотый в то время был неконвертируемым, а курс доллара или марки на черном рынке заоблачным (будучи доцентом я зарабатывал меньше 40 долларов в месяц), в магазинах не было качественного альпинистского снаряжения, а некоторых элементов экипировки на рынке не было вообще. Всё это приводило к тому, что особое значение приобретали клубы, в которые объединялись альпинисты, поскольку эти клубы получали поддержку со стороны государства (Комитета по делам спорта): на организуемые ими экспедиции можно было получить деньги (как правило, небольшие), валюту, а паспорт «для спортивных целей» было оформить гораздо легче, равно как и получить визу. В сущности, чтобы в коммунистической Польше стать свободным в горах, нужно было сначала связать себя дополнительными путами: хлопотать о паспорте, заботиться о получении валюты, обивать пороги учреждений, чтобы получить дотацию, записаться в клуб. Поэтому прежде чем польские альпинисты «придумали» зимний альпинизм, они вынуждены были овладеть техникой покорения государственной бюрократии и несчетных трудностей, вытекающих, по определению венгерского экономиста Яноша Корнаи, из социалистической «экономики хронического дефицита». История польского альпинизма того времени может стать интересным дополнением к исследованию «серой сферы» и «черного рынка», начиная от контрабанды валюты или создания фиктивных кооперативов, осуществляющих высотные работы, и заканчивая торговлей польскими палатками в Непале. Чтобы осуществить подъем на какую-нибудь гималайскую или альпийскую вершину, нужно было перед тем взбираться на заводские трубы и башни, чтобы на заработанные таким способом деньги купить «левые доллары» и увеличить бюджет экспедиции. Нужно было также убрать подальше свои политические взгляды (если они были «антисоциалистическими», что случалось довольно часто) и убеждать директоров или министров, что «польский флаг будет на вершине», что «мы прославляем Польшу», что восхождение на Эверест — это «хороший пример для молодежи». Я знаю это неплохо, поскольку даже тогда, когда меня выгнали «за взгляды» из Польской академии наук, я, как председатель Польского союза альпинизма, вместе с Завадой, Руткевич и Кукучкой ходил по кабинетам. Возможно, этот «национальный» или «государственный» аспект, который мы подчеркивали, прося у чиновников деньги, оказывал на кого-то влияние, ибо проявление геройства, умение рисковать, а также готовность страдать и умереть за родину было еще со времен романтизма важной составляющей польской идентичности. Но если согласиться, что у нас идут за идеей идентичности, то в Польше должны быть не десятки или сотни, а десятки и даже сотни тысяч «ледяных воинов». «Побег на свободу» — это тезис, который невозможно проверить, хотя он привлекателен не только для романтиков. Для меня более убедительным остается «караван в мечту» Ванды Руткевич, но, конечно, и свобода может быть мечтой.

По мере роста числа достижений, такие разговоры становилось вести все легче. Ведущие альпинисты награждались спортивными и государственными орденами, им вручались премии, а наиболее ценной наградой был талон, дающий право на покупку автомобиля вне очереди. Сам режим, впрочем, понемногу ослабевал, а признание в мире облегчало альпинистам жизнь и на родине. В 1980-е гг. альпинизм становился все более интернациональным (или даже космополитичным), все больше было международных экспедиций и все меньше «национальных». Становился и более профессиональным: многие оставляли свою специальность, занимались только подъемом на вершины, выбивали деньги на новые экспедиции, писали книги, создавали документальные фильмы, читали лекции, организовывали коммерческие экспедиции для любителей, занимались бизнесом, связанным с горами (изготовляли, например, снаряжения), а также — теперь уже легальной — торговлей (открывали магазины со снаряжением или с индийской одеждой). Первоначальные мотивы ухода в горы забывались, и альпинизм становился образом жизни (и смерти). Впрочем, так или почти так происходило и происходит до сих пор во всём мире.

Со времени покорения Вандой Руткевич Эвереста ведущие польские альпинисты стали чаще проникать в мир польских, а впоследствии и мировых звезд. Они появлялись на банкетах, выступали на телевидении, становились героями книг и фильмов, встречались с молодежью, подписывали фотографии и плакаты. Особое место икон альпинизма заняли Руткевич и Кукучка, в чем свою роль сыграл факт их трагической гибели в горах. Они стали теперь патронами многих школ, у них есть «свои» улицы, их именами названы фестивали фильмов об альпинистах. Кукучке посвящен зал памяти в родной деревне, ему поставлен памятник на территории Академии физической культуры в Катовицах, Почта Польши посвятила ему марку, устраивается марафон его имени. Таким образом, они попали в массовую культуру, хотя, конечно, занимают в ней не первостепенное место. И как в судьбах двух этих замечательных людей соединились великий триумф и трагическая смерть, так и в массовом восприятии альпинизма интерес вызывают попеременно то покорение вершин, то трагические случаи. Интерес этот поддерживается еще и тем, что современные средства коммуникации позволяют следить за событиями напрямую. Трудно сказать, как это влияет на восприятие альпинизма в обществе. Конечно, довольно часто звучат аргументы «против» («игра со смертью», «они подвергают опасности других», «эгоизм товарищей»), но, возможно, столь же часто драматизм успеха или неудачи возбуждает интерес и зовет погрузиться в этот необыкновенный мир. Так или иначе, по-прежнему находятся желающие уехать в Татры, сойти с тропы и взобраться на отвесный склон. А оттуда уже только шаг…

 

Анджей Пачковский, профессор, доктор исторических наук и альпинист, в 1974 — 1995 гг. председатель Польского союза альпинизма, живет в Варшаве.