В поисках «Другой России»

Сегодня в польско-российских отношениях преобладает атмосфера недоверия. Некоторые политики открыто выступают за замораживание контактов между нашими странами. В этой непростой ситуации стоит обратиться к историческим примерам, и думаю, что Польско-российский дискуссионный клуб, существовавший в Варшаве в 1934–1936 гг., деятельность которого описал Петр Мицнер в книге «Варшавский „Домик в Коломне”», был бы сегодня для нас ценным примером.

Убегая от большевиков на Запад, многие русские эмигранты осели в Польше. Так случилось с писателем Дмитрием Мережковским, поэтессой Зинаидой Гиппиус и литературным критиком Дмитрием Философовым, которым удалось вырваться из большевистского Петрограда только в 1919 году. Они остановились в Варшаве и сразу стали налаживать взаимопонимание между поляками и русскими эмигрантскими центрами, сосредоточенными вокруг Бориса Савинкова. Как подчеркивает автор, это была попытка создания «Третьей России» — антибольшевистской и вместе с тем лишенной великодержавного империализма. Однако эти надежды развеялись после подписания Рижского мирного договора, положившего конец польско-большевистской войне. Мережковский и Гиппиус уехали в Париж, а Философов остался в Польше.

Основанный им дискуссионный литературный клуб «Домик в Коломне», название которого отсылает к поэме Пушкина, размещался в Варшаве по адресу Хотимская, 35. Он был явлением уникальным хотя бы уже потому, что встречи русских эмигрантов в других странах носили закрытый характер, и в них преобладала атмосфера тоски по утраченной родине. Основатель же этого кружка сразу привлек к активному участию в дискуссиях польских интеллектуалов, благодаря чему эти встречи, несмотря на свою камерность, получали широкий отклик в прессе. Во встречах принимали участие среди прочих Мария Домбровская, Юлиан Тувим, Ежи Гедройц и Владислав Татаркевич. Отчеты и тексты докладов печатали журналы «Вядомосци литерацке», «Скамандр», «Вербум» и русская эмигрантская газета «Меч». В «Домике» пробовали выработать общее видение кризиса, в котором оказалась межвоенная Европа, а также преодолеть пагубное влияние большевистской пропаганды, представляющей ложную картину событий, происходящих в СССР.

Автор описываемой книги фокусирует внимание и на деятельности других эмигрантских литературных групп, в которых активно участвовали поляки, очарованные русской литературой, — варшавской «Таверны поэтов» (1921–1925), «Литературного содружества» (1929–1934), вильнюсских кружков и обществ, созданных по инициативе поэта и переводчика Дорофея Бохана. Санационные власти скорее отрицательно относились к такого рода активности эмигрантов из России, поскольку в межвоенный период старались стереть любые следы захватчика с Востока. Символом этой политики было, например, разрушение собора св. Александра Невского на Саксонской площади (ныне — пл. Пилсудского) в Варшаве.

Несомненным достоинством публикации П. Мицнера является упоминание личности Дмитрия Философова — публициста и литературного критика, автора многих статей, посвященных Польше и польской культуре. Он происходил из петербургской аристократической семьи. Его отец, Владимир Философов, занимал должность Главного военного прокурора. Мать, поэтесса и общественный деятель Анна Философова (в девичестве Дягилева), была родственницей импресарио Сергея Дягилева. Дмитрий Философов принимал активное участие в организуемых в начале ХХ века собраниях Санкт-Петербургского религиозно-философского общества, а также в «средах» Вячеслава Иванова, пользующихся большой популярностью среди художников и литераторов серебряного века. Годы спустя он решил возобновить традицию русских литературно-философских собраний, организовав свой «Домик в Коломне». Автор книги подчеркивает, что, возможно, это было единственным предприятием в его жизни, которое увенчалось успехом. У него был непостоянный характер, он легко поддавался влиянию других людей. До революции это была Зинаида Гиппиус, с которой они жили втроем с ее мужем. По приезде в Польшу он попал под обаяние Бориса Савинкова, связывая с ним надежды на политическую карьеру, что в свою очередь привело к тому, что прежнее «трио» с Мережковскими распалось. Философов исповедовал своеобразную теорию «неудач», часто впадая в депрессию и меланхолию. Создается ощущение, что он не мог выбрать между ролью деятеля эмиграции и призванием художника. Он хотел наладить польско-русский диалог, хотя судьба людей, живущих на границе культур, часто бывает трагической. Поляки упрекали его в том, что он так и не избавился от русского империализма, русские же отвернулись от него, считая, что он окончательно «полонизировался». На долгие годы о нем забыли.

На основе архивных материалов Петр Мицнер попытался реконструировать все тринадцать встреч в «Домике в Коломне». Они происходили за столом, на котором стоял бутафорный самовар из картона, иронически символизирующий, по мнению Философова, фальшивую действительность большевистской России. На этих встречах царила атмосфера камерности и таинственности. Первый доклад, названный «Башня из слоновой кости и улица», 3 ноября 1934 года произнес Юзеф Чапский. Он затронул в нем проблему пропасти, отделяющей художника от общества. Другие выступления касались Лермонтова (Евгения Вебер-Хирьякова, «Вопрос бессмертия в творчестве Лермонтова»), Достоевского (Ежи Стемповский, «Наполеон и Раскольников»), Мицкевича (Рафал Марцели Блют, «Мицкевич и современность»), вопроса восприятия России Западом (Дмитрий Философов, «Иностранцы о России»), ситуации литературы в СССР (Евгения Вебер-Хирьякова, «Советский писатель»), этических вопросов (Болеслав Мичинский, «Нескольких слов о временной этике»). Интересный доклад «От внеразумности через молчанье...» представил Лев Гомолицкий. Докладчик поместил теорию заумного языка Тувима в контекст русской традиции юродивых, пятидесятников и «безумных» поэтов Батюшкова и Хлебникова. Кроме того, он показал трагизм положения писателей в послереволюционной России, издающих свои книги на бересте или на обоях и пытающихся потом продать их за еду, и набросал панораму литературной жизни русской эмиграции. Достойны упоминания главным образом две лекции Ежи Стемповского — «Литература в период большой перестройки» и «Бедный Том и литераторы». Все доклады, прочитанные в «Домике в Коломне», — это необыкновенно ценные документы, на основании которых мы можем судить о том, какие вопросы волновали интеллектуалов в межвоенное двадцатилетие. К сожалению, часть текстов пропала во время войны.

Был запланирован еще ряд интересных встреч, но в 1936 г. хозяин кружка серьезно заболел и спустя четыре года умер. Д. Философов стремился главным образом к установлению отношений поверх барьеров и к укреплению сотрудничества между польскими и русскими интеллектуалами. Поэтому его можно считать предтечей такого рода деятельности. Похожую стратегию выберет потом парижская «Культура», редакция которой стремилась нивелировать деление на Запад и Восток в послевоенной Европе. Большое значение имеет также тот факт, что Ежи Гедройц и его последующие сотрудники — Ежи Стемповски и Юзеф Чапский — были частыми гостями «Домика в Коломне».

Учитывая участие в этих встречах польских поэтов и писателей, «Домик в Коломне» следует отнести и к истории польской литературы. Но тщетно искать о нем сведений в энциклопедиях и словарях. Так, например, в жизнеописании родившегося в Петербурге польского прозаика и русиста Льва Гомолицкого, помещенном в словаре «Польская литература ХХ века. Энциклопедический путеводитель» (под ред. А. Хутникевича, А. Ляма, Варшава 2000), мы найдем загадочное упоминание: «участвовал в культурной жизни русской эмиграции», без упоминания «Домика в Коломне», в котором он, между прочим, занимал пост секретаря, стенографировал ход встреч и прочитал два доклада. Значение книги Петра Мицнера заключается именно в этом устранении «белых пятен».

Несколько лет назад вышло в свет также обширное двухтомное собрание писем Дмитрия Философова и сопровождающая эту публикацию очередная книга Петра Мицнера «Варшавский круг Дмитрия Философова». При таком обилии материала сразу возникает вопрос о читательской стратегии. Думаю, что начать стоит со второй книги хотя бы потому, что она дает возможность сопоставить приводимые в ней оценки с текстами самого Философова. Кроме того, Мицнеру удалось очень точно показать связь этой личности с польской культурой.

Свою книгу Мицнер начинает с того, что говорит об отношениях между русским критиком и Юзефом Чапским, отмечая, что они носили характер взаимовлияния. Молодой польский эссеист дебютировал на страницах эмиграционного журнала, основателем которого был Философов, в свою очередь второй благодаря Чапскому имел возможность ближе познакомиться с польской культурой. Другие разделы книги посвящены варшавским связям Дмитрия Владимировича с россиянами — Вебер-Хирьяковой, Владимиром Брандом, — а также поляками — Тадеушем Зелинским, Марией Домбровской, Станиславом Стемповским, Ярославом Ивашкевичем.

По отношению к личности Философова накопилось много отрицательных, оскорбительных высказываний. С одной стороны, они являются свидетельством ссор и разногласий в среде русской эмиграции, проявлением жестокой политической борьбы, а с другой — и это, пожалуй, самое важное, — они вытекают из трансгрессивной природы личности Философова. Он не старался уложить действительность в эффектные схемы и украсить ее художественным вымыслом, он смиренно существовал в избранной им роли критика. Он умел быть безжалостным к чужим ошибкам, поэтому над ним издевались ужасно. Его обвиняли в недостаточно сильном характере и подверженности чужому влиянию. Русский мыслитель Василий Розанов нападал на Философова еще до революции. Но, читая очерки Философова о Розанове, мы понимаем почему так получилось. Этого автора, считающего себя христианским мыслителем, Философов обвинил — ни много ни мало — в материализме и атеизме. Но на самом деле перед лицом исторического катаклизма, который настиг Россию в 1917 г., Дмитрий Владимирович продемонстрировал гораздо большую стойкость духа, трезвость ума и способность приспосабливаться к новым условиям, чем тот же Иван Бунин, который целиком погрузился в ностальгические воспоминания о своей утраченной родине и не участвовал в литературной жизни Франции. Я уже не говорю о моральном падении Мережковского, который перед смертью успел благословить Гитлера, выступающего в поход на СССР.

Любил ли Философов Польшу? Да, безусловно, поскольку именно из польской традиции борьбы за независимость вытекала его концепция «третьей России» — ни имперской, ни большевистской. Он высказывался за независимую Украину, что противоречило взглядам большинства русских эмигрантов. Для определения его позиции Мицнер часто использует термин «государственник». Личность Философова проникла и в польскую литературу. Именно с него Мария Домбровская списывала образ Сергиуша Демидова, одного из героев повести «Приключения мыслящего человека». Этот русский эмигрант-скиталец призывает поляков, чтобы те с гораздо большим уважением относились к вновь обретенной независимости.

На мой взгляд, Польша в глазах Философова отвечала всем критериям справедливого государства. Многие отмечали, что свою новую родину он превратил в своеобразную утопию, носящую компенсационный характер. Поэтому любые попытки низвергнуть этот идеал вызывали у него раздражение. В личности маршала Пилсудского он видел пример харизматичного предводителя, для которого первостепенной задачей было благо государства. То, чего недостает в решающий момент русским политикам — Керенскому или Савинкову. Этот очерк Философова («Великие люди и мы») необычайно интересен, поскольку образ польского предводителя представлен в нем с помощью поэтики невыразимого. Автор полемизирует с мнимой русофобией Маршала, показывая, что тот болезненно относился к национальным стереотипам, имея перед собой только одну цель — Польшу. Думаю, что в этой статье автор заключил много наблюдений автобиографического характера. Столь же отважно он переступал барьеры, ломая стереотипы, и тем самым настраивал против себя и поляков, и русских. Думаю, что Философов опережал свою эпоху, служа ценностям, которые лишь теперь становятся первостепенными — толерантности и многокультурности.

Философов был подвержен чужому влиянию, но это было влияние не отдельных людей, а главным образом интеллектуальных вопросов эпохи, в которую он жил. В своем литературно-критическом и эссеистическом творчестве он выступает как явный сторонник оксидентализма, борясь с главными кумирами ХХ века — социалистической утопией и национализмом. Необычайно ценно его воспоминания о литературной жизни серебряного века — о дебюте Городецкого, встрече с Волошиным, русских футуристах, деятельности Религиозно-философского общества в Петербурге, воспоминания о Бальмонте, Сологубе, Арцибашеве. У него была мучительная дилемма, связанная с невозможностью сделать выбор между призванием художника и ролью эмиграционного деятеля. Философов в определенном смысле некритически подчинялся идеи о необходимости «действовать». Он ощущал себя предводителем русских эмигрантов в Польше, поэтому слишком много сил отдал менее интересной с сегодняшней точки зрения полемике с политическими оппонентами. Философов стремился к духовному возрождению эмиграции, обращаясь к мистическим концепциям Мицкевича и творчеству Норвида. Когда я читал его очерки периода межвоенного двадцатилетия, в которых он ставил знак равенства между американизмом и большевистской системой, основанными, по его мнению, на одинаково понятой статистической трактовке коллективности, противоречащей гуманистическому персонализму, то у меня складывалось впечатление, что я уже сталкивался с подобными взглядами. Достаточно было освежить в памяти «Землю Ульро» Чеслава Милоша, чтобы найти еще больше совпадений между польским Нобелевским лауреатом и Дмитрием Философовым. Оба критиковали веру в коллективный разум, культ больших чисел, называя главным врагом материализм и атеизм, вызывающий в человеке чувство небытия. Именно эти явления стали почвой для русской революции. И Милош, и Философов утверждали, что панацеей для идущей к упадку западной цивилизации остается возрождение религиозного сознания. Хотя может возникнуть впечатление, что в случае русского автора понимание христианства больше основывалось на отрицании. Он с легкостью отмечал, какие взгляды ему чужды, но собственной оригинальной концепции не создал. Возможно, причиной тому стал большевистский переворот, разрушивший его прежнее мировоззрение. Возникает вопрос, можно ли считать Милоша продолжателем мысли Философова? Или, возможно, для них обоих общим источником стали, например, философские концепции, созданные в России в начале ХХ века? Не стоит ли рассмотреть эту проблему в контексте философии Мариана Здзеховского? Думаю, что главным достоинством рассматриваемых мной книг является именно то, что в них намечены необычайно интересные параллели между Философовым и польскими художниками, что, несомненно, станет отправной точкой для будущих исследователей.

 

Piotr Mitzner, Warszawski „Domek w Kołomnie”, Biblioteka „Więzi”, Wydawnictwo Uniwersytetu Kardynała Stefana Wyszyńskiego, Warszawa 2014.

Piotr Mitzner, Warszawski krąg Dymitra Fiłosofowa, Biblioteka „Więzi”, Wydawnictwo Uniwersytetu Kardynała Stefana Wyszyńskiego, Warszawa 2015.

Dymitr Fiłosofow, Pisma wybrane, t. 1, Trudna Rosja (1900–1916), t. 2, Rosjanin w Polsce (1920–1936). Wybór i opracowanie Piotr Mitzner, przekład Halyna Dubyk, Ewangelina Skalińska, Robert Szczęsny. Wydawnictwo Uniwersytetu Kardynała Stefana Wyszyńskiego, Warszawa 2015.